Чтение онлайн

— Не на мой взгляд, а опираясь на слова святых отцов, высшее монашеское делание — молитва на всякое время.

— А какая самая лучшая молитва?

— Самая лучшая, конечно, непрестанная молитва. Она есть истинная живая вода благодати, о которой говорил Христос. Эта молитва, словно родник, никогда не перестает течь из нашего сердца, если мы сподобимся ее дара.

Послушник перестал ворошить угля и недоуменно взглянул на меня:

— А разве такое бывает?

— Конечно бывает. Ее стяжали наши кавказские подвижники. Ее заповедали нам преподобные отцы Добротолюбия, и не только они, а также святители Иоанн Златоуст, Василий Великий, Григорий Богослов, великие аскеты — Исаак Сирин, Ефрем Сирин, афонские монахи. Многих ревнителей Иисусовой молитвы Бог сподобил такого дара.

Капитан отложил в сторону обгоревшую палку, которую он использовал вместо кочерги, и заинтересованно произнес:

— Вот оно как… А я думал, что в монастырь нужно идти, чтобы просто от мира отречься. Игумен и вся братия мне постоянно твердили: смиряйся да смиряйся! А мне кажется так: ты, мол, смиряйся, а мы тобой будем командовать, — Георгий усмехнулся.

— Ну это же смешно! Посмотри сам внимательно: эти монахи ведь тоже смирялись перед игуменом, а игумен — перед Патриархом!

Мой протест не произвел на собеседника впечатления.

— А кто их знает… Правда, среди них попадались довольно хорошие монахи, — пожал он плечами.

— А я видел и знаю, что среди братии Ново-Афонского монастыря есть прекрасные, смиренные монахи! Один Арсений чего стоит… Да ими просто любуешься, когда видишь… — Я вспомнил этих людей и разволновался. — С такими монахами не только хорошо жить, но и многому можно научиться!

— А когда и чему у них там учиться? Как игумен запряг меня в послушание баранку крутить, так я оттуда и не вылезал… Вот скажите мне — что такое, по-вашему, смирение?

Послушника мои слова задели за живое.

— Как я читал у отцов, подлинное смирение — это невозможность видеть зло в других людях. Такая добродетель приводит к открытию в человеке ангельского зрения, а не демонического, как в миру, когда замечают только зло. Смиренный человек видит ближних и самого себя соответственно тому образу, в котором мы были сотворены Богом, и вновь по благодати обретает его в великой славе, согласно Евангелию.

— А как понять, какое смирение есть у человека? — Георгий напряженно пытался уяснить для себя этот вопрос.

— Есть смирение тела, когда мы не даем ему совершать действия, вредящие ближнему. Есть смирение помыслов, когда мы стараемся ни единым помыслом не оскорбить и не осудить другого. И есть наивысшее смирение сердца, когда оно просвещено и очищено благодатью…

— Непонятно, отец Симон, как может быть такое сердце, если оно постоянно впадает то в осуждение, то в раздражение?

— Если не начнешь хранить свое сердце от дурного, не укрепишься в благодати, то будешь терять ее после каждого Причащения. Преподобный Макарий, его книга есть в нашей библиотеке, говорил: «Постоянство в молитве, непрестанно устремленной к Богу, — вершина всех добродетелей».

— Спаси вас Господи, отче. Кое-что я себе уяснил. А теперь надо ко сну готовиться…

Он молился долго, покашливая и шурша четками. Я тоже помолился о нем, радуясь близости наших душ.

Ночевать решили в том же балагане, не желая уходить из этого царства горной красоты и безмолвия. На вечерней заре я вышел наружу, чтобы прогуляться по снежной равнине с молитвой. В сиреневом сумраке безбрежные луга стали еще шире. Я остановился и закрыл глаза: вся эта земная ширь, с первыми звездами морозного неба, словно преобразившись внутри, стала безграничной жизнью души, в которой, волна за волной, струилась благодарная молитва. Неземной покой вливался в грудь, тот покой, который неизвестен миру сему. Он стирал один помысел за другим, будто освобождал себе бесконечное пространство духа, который сам являлся сверхнебесным покоем, где пребывает только один истинный Царь, Царь царей — Возлюбленный Христос. Это благодатное живое присутствие Господа постепенно нарастало, набирая силу.

Но оно не исключало меня из своего бытия, а мягко и кротко привлекало к себе мой дух, словно открывая себя, и доверяя и сообщая ему самое сокровенное и неповторимое чудо — свою вечную благодатную жизнь…

Вниз мы спустились ходко и споро. В скиту из трубы шел дым, веяло запахами кухни — Харалампий кашеварил, ожидая нашего возвращения. Услышав шаги и разговор, он выглянул из двери:

— Слава Богу, вы живые! Глазам не верю… А тут такой ливень хлестал, ужас!

— Еще бы, погодка стояла, конечно, не прогулочная! Добрый хозяин собаку из дома не выгонит, — пошутил Георгий. — Но зато мы крест водрузили на Цыбишхе! Такого удивительного праздника у меня еще не было… Красотища!

— Эх, надо было и мне пойти! Чего-то я замешкался, — с сожалением отозвался инок.

— Еще сходим не раз вместе, отец Харалампий, не печалься, — обнадеживал я заскорбевшего друга. — Однако мне рассиживаться нечего. Эта осень что-то рановато снежок наверху подсыпала… Пора и мне начать сборы.

Однако ржанье лошади за калиткой заставило меня оглянуться. Во двор въезжал торжествующий Ванечка. Коня подузцы вел Шишин.

— Вот, паренек о вас соскучился! Приехал помогать вам по хозяйству, — шутливо приветствовал нас лесничий.

— А я батюшке уже в огороде помогал! У меня получается, — зазвенел во дворе тоненький голосок мальчика.

— Ну, раз получается, то теперь попробуешь свой урожай! Огород, поди, весь уже собрали? — Лесничий зорко оглядел усадьбу.

Я помог Ванечке слезть с седла. Этот мальчуган легко вошел в нашу жизнь, ни в ком не вызывая протеста. Но капитан предъявил к нему строгие требования, обучая различным послушаниям и требуя порядка и дисциплины. Малыш с удовольствием подчинялся ему, воспринимая такую опеку как своего рода некую игру. Тем не менее, улучив момент, он подошел ко мне:

— Батюшка, отец Георгий постоянно учит меня смирению, а я иногда устаю. Вообще-то, я не отказываюсь смиряться, а просто что-то устал…

— Так чего ты хочешь, Ванечка?

— Можно я денек отдохну от смирения, а потом снова начну смиряться?

— Можно, можно, дорогой мой, — засмеялся я, погладив его по непокорным вихрам.

За эти дни мы целиком подготовились к зимовке и насушили сухофруктов — яблок и диких груш. Одно грушевое дерево, которое я расчистил на опушке леса, дало огромное количество плодов, которые висели на ветках, словно елочные украшения. Мы терпеливо ожидали, когда наши груши поспеют. Капитан называл их «дули». К сожалению, как раз перед нашим приходом медведь обломал все дерево, оставив лишь изуродованный ствол. Зато ульи, подаренные пчеловодом, дали несколько ведер меду. На Грибзе у меня была припасена фляга «дурного» меда и продукты для долгой зимовки, которые мы успели занести еще раньше. Наконец-то мы накатали свои свечи, которые меня умиляли своим чудесным медовым запахом, благо теперь появился свой воск. Поэтому, не имея нужды в сопровождении, в горы я вышел один, провожаемый друзьями. Мы договорились, что Харалампий отведет попозже мальчика в село.

— Батюшка, а с вами можно на Грибзу? — Он ухватился ручонками за рюкзак.

— Бог даст, весной, Ваня, весной…

— Ну, это еще так нескоро! — протянул он с сожалением.

— Не успеешь глазом моргнуть, Ванечка… — Я подкинул получше на спине увесистый рюкзак и зашагал по тропе. — Прощайте, отцы!

— С Богом, отец Симон! Даже не верится, что до самой весны не увидимся! — крикнул вслед послушник Георгий. Обернувшись, я помахал ему рукой. Харалампий вдогонку крестил меня и дорогу, которая крутым зигзагом уходила в безлюдные молчаливые леса и одиночество.