Чтение онлайн

Уступая Федору Алексеевичу, мы вместе с сестрами выпили чай. Он при всех обратился ко мне:

— Ты поправил, сын, свое решение. Что сказать? Хорошо, когда ты никого не боишься. Но еще лучше, когда тебя никто не боится. Хорошо, когда тебя все любят. Но еще лучше, когда ты любишь всех.

— Федор Алексеевич, ваше рассуждение мне нравится! — Послушник Александр заметно заинтересовался стариком. — Вот скажите, что такое, по-вашему, мужество?

— Быть добрым — это самое большое мужество на свете, — спокойно ответил он.

Чтобы поговорить о наших делах отдельно, наша мужская компания отправилась к морю. Отец тоже вышел с нами на улицу. В каком-то дворе, где на лавочке сидели пенсионеры, мы услышали за спиной разговор:

— Кто это идет?

— Мафия! — ответил чей-то важный голос и значительно добавил: — А седой — это у них босс!

Под шипящий монотонный шум прибоя мы попрощались с монахами, не ведая, встретимся ли вновь, за исключением послушника Александра, который твердо верил в наше будущее отшельничество на Афоне. Сильный ветер ломал серые волны и сыпал водяной пылью, взъерошивал и лохматил магнолии. С запада текли низкие тучи, тоже чем-то похожие на гребни волн. Где-то там находилась Греция, которая звала мою душу кротким зовом чудотворной иконы Иверской Матери Божией, зовом Афонских святых и преподобных.

Начавшийся дождь побудил нас повернуть обратно.

В квартире мы застали оживленную беседу — сестры вспоминали свою жизнь на Псху. Они заодно не преминули вспомнить, как Михаил приезжал к ним в Адлер и своей молитвенной ревностью к чтению правила измучил их так, что Надежда потеряла терпение и позвонила в Тбилиси, келейнице отца Виталия, с которой была знакома, монахине Серафиме. Та властным голосом по телефону сделала ему выговор:

— Михаил, ты знаешь, кто я? Я — игумения Серафима! Чтоб не смел больше сестрам своих правил устанавливать!

— Да я, матушка, совсем не имел в виду здесь правила устанавливать! — оправдывался москвич. — Меня не так поняли…

— А ты без всякого вида не лезь в дела сестер, понял, что я сказала?

— Простите, простите, матушка игумения! — извинялся Михаил. Нам он с гордостью пояснил:

— Да уж, было дело… С самой келейницей старца Виталия дал Бог поговорить! Надо же… Это большая удача…

Заодно я вспомнил, как монахиня Ольга из Сухуми рассказывала, что отец Виталий иногда забирался от строгой келейницы на высокое дерево и сидел на нем до вечера.

— Отец Виталий, слазь, хватит юродствовать! — уговаривала его матушка.

Архимандрит начинал раскачивать макушку дерева, приговаривая:

— Вот так скорби на людей пойдут и станут бедный народ трясти да раскачивать!

— Ну, опять начал пророчествовать, — махала рукой келейница Серафима.

Во дворе звенели детские голоса, от которых тоненько вызванивало оконное стекло в лоджии. Малиновый закат бился в окна, погружая комнату в розовое сияние. Мы разошлись на вечернюю молитву по четкам. Каждый из нас молился о своем сокровенном, и всепримиряющий Бог собирал эти молитвы воедино, устрояя жизнь каждого молящегося сердца одному Ему ведомыми путями. За горизонтом адлерской жизни вставали иные события, неуловимо, но очень тесно связанные с внутренними изменениями наших душ.

Боже благий, не количества трудов Ты ждешь от меня, но качества смиренного сердца, в котором неисходно пребывает весь мир. Ты зовешь меня в Свою беспредельность, чтобы душа моя смогла вместить беспредельное Царство Божие, которое неизмеримо просторнее и светлее царств земных. Однодневные дела мои сгорят, как сухой лес, а вечные дела останутся — благоговейная молитва и священное созерцание светлейшего лика Твоего, Христе мой. Чем больше смотрю на него, тем необъятнее блаженство, излучаемое прекрасным ликом Твоим. Как ничтожны все надежды юности моей, как нелепы пожелания зрелости, как смешны увлечения старости! Лишь стяжание непрестанной молитвы от юности моей осталось неизменным достоянием души, которой коснулась неизреченная благодать Твоя, Господи, вознесшая бескрылый ум мой в небесные созерцания, призвав его в благодатное общение с Тобой во Святом Духе. Дай мне постичь в Тебе, что такое священное бесстрастие, которое есть очищение души от всякого греха, во всей полноте приемлющей неиссякаемый поток любви Божией! Жажду всем существом своим соединиться неразлучно с Тобою, Возлюбленный Иисусе!

Сколько благодати ты получаешь, зависит от того, сколько сердца ты отдаешь Богу.

Тяжело быть мирянином, монахом — еще тяжелее, но труднее всего быть святым, который берет на себя их тяготы.

Даже множество добрых слов не сравнятся с молчащим языком.

Гордец постоянно унывает, а смиренный всегда блаженствует.

Тот, кто совершенно отрекся от самого себя, полностью исполнил заповедь Евангелия: Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут (Мф. 5:7).

Как спастись мирянину? Отдай тело служению Богу и людям, язык — молчанию, а сердце — молитве.

Как спастись монаху? Посели тело в келье, Иисусову молитву посели на устах и в сердце, а ум — во внимании.

Справедливость прогоняет Христа, а милость привлекает Его в наше сердце.

Даже один раз послушаться старца лучше, чем два раза в день причаститься без послушания.

Кто в молитве упирается в стену? Тот, кто печалит старца и его чад.

Как ты относишься к своему старцу, так к тебе относится Христос.

Тот, кто небрежен в послушании, не находит и следа молитвы.

Слушая старца, научаешься, как слушать Бога.

Книги нужны для понимания, а старец нужен для спасения.

Аскетика выше благочестивых попечений, но хранение себя выше аскетики.

Что отверзает ум? Благодать. А что ее привлекает? Усердие в спасении.

Пребывай в своей келье, и она всему тебя научит. А если научишься неисходно пребывать в своем сердце, оно все тебе откроет.

Ум насыщается заботами и попечениями, а душа — молитвой и созерцанием.

Кого жаль больше всего? Того, кто свою жизнь отдает послушанию, а свое спасение — праздным разговорам.

Бессонница — это средство дьявола отнять у нас молитву, перевозбуждение — дьявольское средство уничтожить ее, а бесстрастие — наше средство пребывать в Боге, попирая дьявола.

Демон празднословия сторожит врата бесстрастия, а Ангел благого молчания беспрепятственно вводит в них.

Бесстрастие есть противоядие от страстей, а смирение есть противоядие от смерти.

Бессмысленно говорить о бесстрастии с празднословным, а о спасении — с горделивым.