Чтение онлайн

— Симон, присядь у храма, для размера, я тебя сниму! Симон, стань рядом с кельей, для фона!

Опять повторилась та же знакомая ситуация с фотографированием из далекой юности, когда на всех фотографиях я был запечатлен «для масштаба». В этом уединенном и давно не видевшем людей монашеском убежище мы все с благоговением протянули по нескольку четок и пропели тропарь святому Предтече. Эти посещения оставили в наших душах глубокое уважение к Иосифу Исихасту и его братству, а также удивление чрезмерностью аскетических усилий великого старца, просиявшего в подвигах, подобно одному из древних отцов.

Проводив отца Пимена с генералом и предпринимателем, отец Агафодор и я отправились в Лавру просить другую келью, поближе к Горе. Здоровье мое продолжало ухудшаться и мой напарник всерьез начал опасаться, что я могу сильно разболеться. Игумен, выслушав нашу просьбу, пообещал поговорить с членами Духовного Собора. Нас разместили в одной из больших комнат архондарика [4] , где стояло шесть коек. Вслед за нами в ней расположились двое румын-иеромонахов, паломников по Афону. О нашем приходе в Лавру узнал наш знакомый, бывший послушник Николай, а теперь монах Антоний. Он пригласил нас осмотреть его новую келью, сияя от радости.

— Игумен сам постриг меня, хотя не все греки были довольны, что русского постригают. Я его очень люблю, как отца родного! Вы старайтесь не опаздывать на ночную службу, если хотите келью просить. На шестопсалмии патер Филипп обходит всех монахов со свечой для проверки — все ли пришли? Чтобы никто не ленился и не пропускал службы. Такая традиция… Вы уж не проспите! Он сам, хоть и больной, на всех службах — как штык!

В кромешной осенней темноте мы отправились в храм. Румыны, устав с дороги, остались спать до литургии. При слабом свете свечей, льющемся из окон храма, мы увидели тщедушную фигурку игумена, спешившего на полунощницу. Порывы ветра качали его, настолько он был слаб. Мы встали в стасидии в темном углу и углубились в молитву. На шестопсалмии утрени слабый огонек свечи, прикрываемый прозрачной старческой рукой, похожей на детскую, приблизился к нам. Это игумен, следуя Лаврской традиции, проверял — все ли монахи на месте, о чем предупреждал наш благодетель. Лицо настоятеля, освещенное трепещущим золотистым светом, казалось лицом Ангела.

После обхода игумена к нам неслышно подбежал взволнованный монах Антоний.

— Отцы, вы что же? Проспали? Я вас нигде не видел!

— Мы здесь с самой полунощницы стоим, и игумен нас видел, когда на утрене со свечой подходил! — объяснил иеромонах Агафодор.

— Ага, вот как! Это хорошо, что он вас заметил. Так кого же я тогда в вашей комнате с коек стягивал? — оторопел наш заботливый друг.

— Наверное, паломников-румын, которые спать остались… — пояснил я шепотом.

Смеяться в храме не положено, поэтому мы с большим усилием сохранили серьезность.

— Ну, вы, отцы, даете! Ладно, тогда тоже попрошу за вас игумена…

Монах Антоний отошел в сторону и растворился в темноте храма. Мы углубились в молитву. После литургии на общих переговорах в канцелярии между членами Собора отец Филипп уговорил их предоставить нам пустующую келью с храмом преподобного Афанасия Афонского на Керасьях, что по тем временам было неслыханно. Нам было предложено осмотреть ее, а потом сказать свое решение. Из старых монахов мне понравился духовник отец Василий с лицом доброго русского крестьянина. Грубоватый на вид, он в действительности был любвеобилен и заботлив, а его мудрые суждения всегда попадали в точку, что свидетельствовало о его большом жизненном опыте. Его приветливое и полное любви отношение к незнакомым русским монахам трогало душу. Но и остальные старцы привлекали наше внимание. Тактичные, сдержанные и умудренные жизнью седобородые монахи невольно внушали уважение. Пока же, после ангелоподобного игумена, мы сблизились с еще одним духовником, отцом Евстафием. На собраниях Духовного Собора его рассудительный голос всегда перевешивал. Советы этого умудренного монаха всегда помогали нам найти правильное решение. Поэтому за советом я тогда предпочитал обращаться к этому спокойному и рассудительному человеку, который взвешивал каждое слово. Он покорил меня своим даром рассуждения.

Вообще, нужно отметить, что греки в общении выказывали большой духовный и житейский опыт, но когда я сравнивал с ними моего любимого батюшку, отца Кирилла, то все более убеждался — будь он на Афоне я вновь и вновь выбрал бы только его. Так подсказывало сердце…

Перед уходом из Лавры нас окликнул монах Антоний.

— Знаете, отцы, вы меня удивили!

— А в чем дело, отче? — спросил иеромонах.

— На литургии, когда светло стало, старцы вас издали рассматривали. И вот что сказали: «У русских иеромонахов молитва есть! Особенно — у этого!» Отец Антоний указал пальцем на моего друга. Тот опустил задумчиво голову.

Время не ждало и мы поспешили исполнить данное нам на Соборе благословение: осмотреть келью преподобного Афанасия Афонского. По дороге к ней мой друг горестно вздохнул:

— Вот это и есть скорбь, когда внешний вид далек от внутреннего состояния…

Осенний ветер мел листву под ноги, выжимая из глаз слезы своей пронзительной сыростью. Мы торопились в нашу первую уже не каливу, а настоящую келью со старинным храмом. Сердце замирало от волнения — какой-то она будет?

Истина никогда не вооружается и ничем себя не защищает. Против кого ей вооружаться, если помимо нее ничто иное не имеет самостоятельного существования? От кого ей защищаться, если сильнее истины нет ничего? Плоть истаивает, как снег в пламени костра, вооружаясь на нее. Помышления рассеиваются, как туман при восходящем солнце, приближаясь к ней. Ум трепещет, зря ее незапятнанную чистоту, сам будучи мертвецом, источенным червями греховных пожеланий. Но когда плоть устремляется под защиту несокрушимой истины, она сама становится несокрушимой. Когда ум возжелает найти исцеление от лихорадки помыслов, он находит в истине свое истинное успокоение и полное преображение. И лишь одно сердце никогда не отходит от самосущей истины, всецело пребывая в ней, будучи с истиной одним целым.

Христе, Свете высочайшей истины, утверди сердце мое навеки в необъятности Твоей святой истины, в которой просвещение его и жизнь вечная, которая есть Божественная любовь.

Что есть познание истины Твоей, Боже? Возвышение духа человеческого до познания Бога, в Троице Единого; соединение сердца человеческого с благостью Сына Божия, Единородного, Иже от Отца рожденного, вплоть до всецелого уподобления Ему в любви, мудрости и блаженстве; совершенное вселение души в Царство света, иже от Отца исходящего, в Царство бесконечной жизни, через священное безмолвие и созерцание. Познав истину Твою, Господи Иисусе, дай нам и жить ею, являя ее богоугодными молитвами, чувствованиями и делами. Что же есть тогда отсутствие познания Бога? Смерть вечная духа человеческого. Что же представляет собой отвержение Христа? Смерть душевная в ненависти, в невежестве и отчаянии. Что же есть восстание на Духа Святого? Истязание сердца адскими помышлениями и терзаниями. Поистине, познание истины есть рождение духа в жизни нескончаемой, исполненной Христова благоухания, а отказ от истины — тлетворный и убийственный запах окончательного нетления неродившегося духа человеческого. Дай же нам всем, Христе, войти в познание истины Твоей, чтобы безвременно царствовать с Тобою.

Мы летели к келье словно на крыльях, полные радостных надежд, но увиденное привело нас в уныние: большое запущенное строение, где прежде жили два старичка-монаха, скорее походило на столярную мастерскую, чем на келью. Обилие столярных станков с кожаными приводными ремнями, и верстаков, с древними изношенными инструментами, говорило о том, что эти простые и непритязательные монахи почти все время проводили в мастерской, а их крохотные кельи, подобные узким гробам, ибо в них не было даже окон, предназначались лишь для кратковременного забытья от трудов дневных, поскольку в таких помещениях невозможно было сделать даже поклон.

— Аскеты! — уважительно отозвался отец Агафодор за моей спиной, когда я осматривал кельи одну за другой.

Но не эта разруха побудила нас отказаться от кельи: полное отсутствие воды, для которой предстояло протянуть не меньше километра шланга, а о том, чтобы завезти на мулах на эту высоту рулоны шлангов и строительные материалы, нельзя было и мечтать — у нас не было таких денег.

Хотя расположение оказалось замечательным: впереди синело море, без конца и края, справа над лесным массивом возвышалась гора пророка Илии с церковью наверху, позади вздымалась вершина Афона, рощица верб окружала церковь и здание кельи, храм преподобного Афанасия сиял старинной позолотой древних икон и выглядел благолепно, но уныние овладело нашими сердцами. Помолясь с умилением в церкви, с глубокими вздохами мы покинули это место. Спустя некоторое время новый владелец кельи, предприимчивый архимандрит с братством (откуда-то с материка), оказался счастливее нас — за полгода он отремонтировал келью и подвел воду.

С печалью мы поведали отцу Филиппу о своем положении.

— Понятно, понятно, патерас. Что же, есть еще в лесу уединенная келья преподобного Антония Великого. Вот она, кстати, не нуждается в ремонте. Жизнь там суровая, но зато вода есть. Нужно, правда, с ее хозяином переговорить, он спустился пониже и теперь живет в Кавсокаливии. Пишите прошение на Духовный Собор.

Такое отношение игумена к нашей жизни трогало до слез…

Здоровье мое тем временем продолжало все больше ухудшаться. Я попросил своего верного друга помочь мне подняться с продуктами и водой в свою пещерку под большим камнем. Но, оставшись в ней один, вспомнил о крысах, которые, как я заметил, все-таки проложили новые ходы наверх, и в несколько переходов перетащил свой скарб подальше, на небольшую зеленую полянку среди сосен, окруженных громадными каменными глыбами. Посреди поляны непонятно как росло большое ореховое дерево.