Чтение онлайн

Ночь прошла спокойно, но когда я вышел с четками погреться на утреннем солнышке, передо мною внезапно возникла монашеская фигура, недоуменно взирающая на меня. Старик-монах, по виду — грек, пришел собирать грецкие орехи и наткнулся на меня. Мы поприветствовали друг друга. Затем я повернулся и ушел в палатку, а старик, все время оглядываясь, скрылся в кустах. Не мешкая я перенес свое укрытие и вещи повыше, под большую сосну, ветви которой опускались до земли, образуя густой зеленый шатер. Через полчаса из кустов вынырнул знакомый старик-монах и двое послушников. Вначале они не могли понять, куда я делся, а потом принялись громко кричать во все стороны:

— Патер! Патер! — но я не откликался, укрытый густой хвоей.

Поорав до хрипоты, они собрали упавшие орехи в мешок и ушли. Наконец-то я смог выбраться из палатки и посидеть на теплом камне с четками в руках. В сумерках в кустах вновь послышался треск. Бежать уже было поздно и я, предполагая, что вновь вернулись монахи, остался на камне, перебирая четки. Но вместо монахов на поляну выскочил взрослый кабан-секач и принялся рыть ее, работая, словно бульдозер. Поскольку я сидел немного повыше и не шевелился, он не замечал меня, находясь совсем рядом. Но когда ветер подул в сторону зверя, он, понюхав воздух, сердито фыркнул и уставился на меня, шевеля пятачком. Потом, словно осознав что-то, с треском вломился в заросли и ушел вниз по склону. Вслед за ним загромыхали камни, потревоженные его движением.

Стояла прекрасная теплая осень, серебряной паутиной опутывая леса, хотя ночи уже были холодные. В утренние часы, желая согреться на поднимающемся из-за моря пока еще горячем солнце, я взбирался с четками в руках на высокий камень, стоящий среди колючих кустов каменного дуба. Стоя на краю внушительной глыбы, я молился на восток, в направлении кельи преподобного Петра Афонского. Внизу громоздились такие же острые глыбы и каменные обломки. Внезапно тело мое ощутило легкий толчок в плечо. Взмахнув руками, мне удалось кое-как выпрямиться, но последовал еще один толчок, затем другой. Тело не смогло удержаться и полетело с высоты прямо на острия камней. Падая вниз, так ничего и не поняв, я успел в последнем усилии оттолкнуться от гранитной глыбы и с размаху обрушился в колючки, порвав подрясник. Но ни ран, ни порезов, ни ушибов на теле не оказалось, совершенно ничего, хотя смерть пронеслась совсем рядом! Тогда мне стало понятно, как люди разбиваются в горах, когда самонадеянно лезут в глухие места. Бог показал мне на этом примере, каким образом это происходит и как мог погибнуть и я от злобы духов, если бы ни милость Божия.

Наступившие сумерки ужаснули меня. Стоя на коврике у входа в палатку, я решил, что грежу: все обозримое пространство вокруг палатки шевелилось. Огромные полчища крыс собрались на камнях, траве и на кустах молодого дубняка. Серая шевелящаяся масса постепенно сжималась вокруг меня. Я быстро нырнул внутрь палатки, закрыл ее и, перекрестясь, приготовился к решительной обороне.

Атака крыс не замедлила: вначале они пытались прогрызть углы палатки, но ударами ног изнутри я отбрасывал их в стороны. Тогда крысы, словно посовещавшись, пошли на яростный штурм. Они начали прыгать на палатку, но, не удерживаясь на ней, с шуршанием съезжали по скользкой ткани. К тому же я «помогал» им изнутри кулаками. Не знаю, сколько это длилось, но устал я страшно, ни на мгновение не имея отдыха. В какой-то час, перед рассветом, как если бы прокричал петух, нападения прекратились и все стихло. Лишь тогда я перевел дух.

К вечеру следующего дня до моего слуха донесся негромкий человеческий голос. Я прислушался: как будто кто-то быстро молился вслух или читал Псалтирь. Кто мог это делать в лесных дебрях на такой высоте и в стороне от всяких троп? Я перекрестил все стороны света, но монотонное усыпляющее чтение продолжалось. Ни одного слова я не мог разобрать и решил, что это очередное наваждение. Так и шла наша молитва: я тянул четки, а в темном лесу кто-то читал и читал — то ли молитвы, то ли заклинания на непонятном языке.

Рано утром, когда я еще лежал в спальнике, до меня донеслись слабые звуки, словно кто-то очень далеко звал меня по имени: «С-и-и-м-о-н! С-и-и-м-о-н!» — «Ну, меня не проведете!» — решил я и, не понимая с какой стороны идут крики, отраженные скалами, остался в палатке. Вскоре все смолкло.

Следующие дни прошли в тишине и молитве. Я попытался молиться предельно чисто, как мог. Но к своему огорчению понял, что тонкие незаметные помыслы время от времени отвлекали меня, несмотря на непрестанную молитву. Итак, пришлось сделать печальный вывод: непрестанная молитва, звучащая в сердце, делается слабей, когда я отвлекаюсь. Этого я не ожидал. Значит, отвлекаясь незаметными помыслами, я сам себе наношу урон! Прежде я не видел в помыслах большой опасности, считая, что непрестанная молитва все сделает за меня. Но оказалось, что мою молитву беспрестанно обкрадывают тонкие скрытые помышления. Следовательно, — сделал я для себя вывод, — отсекать все помыслы, вплоть до «сереньких», должен я сам, исправляя собственные ошибки, потому что смотрел на них без особого внимания, попуская им скрытно присутствовать в моем уме. Но то, что они тайком долгое время окрадывали меня, сильно огорчило мое сердце.

Вспомнив старца Харалампия, я отныне твердо решил отказаться полностью от всех помыслов, чтобы непрестанная молитва не слабела и стала более чистой. Это мне более или менее удавалось, когда я совершал молитвенное правило. Но лишь только, устав, я залез в спальник, помыслы вновь стали изводить меня. Горькое открытие, которое пришлось сделать, состояло в следующем: оказывается, я привык, сам того не замечая, засыпать с тонкими мечтаниями, которые текли параллельно с молитвой. Я попробовал не впадать в мечтательные помыслы, но они вновь и вновь, вследствие устойчивой дурной привычки, уводили мое внимание. Я вертелся в спальнике с боку на бок и уже устал им сопротивляться — привычка поддаваться им брала верх. Пришлось молиться о помощи Божией, чтобы не прекращать внимательную молитвенную практику даже засыпая. Но как ни старался я, это мне не удавалось — ум изнемогал от пребывания в одной непрестанной молитве и тайком, снова и снова, уклонялся в мечтания.

«Боже, зачем я привык все обдумывать, впуская в себя помыслы? Какая непростительная глупость!» — укорял я себя, ворочаясь в палатке. Спать я не мог, а ум устал от беспрерывного стремления уклоняться от молитвы. «Господи, ну и запустил я себя! — стыдил я сам себя вслух. — Как я мог глупо предположить, что частое Причащение само очистит ум и сердце и освятит их? Нет, нужно непременно, собрав воедино все свое внимание, целиком обратить его на то, чтобы полностью очистить ум от мельчайших помыслов! Должно быть, — рассуждал я, — благодать литургии дает духовные силы к серьезной молитвенной практике очищения ума и сердца от помыслов и укрепляет душу святым Причащением, а работать над своей чистотой должен все-таки я сам! Нужно обязательно спросить об этом у отца Харалампия…» Как только эта идея родилась в сердце, сразу пришел долгожданный сон, в котором я вновь воевал и боролся с помыслами. Сильно устав от пережитых ночей в неослабной борьбе за внимание в отсечении помыслов и мечтаний, я выбрался на тропу. За своей спиной я услышал торопливые шаги: меня догонял отец Агафодор, возвращающийся из Лавры.

— Батюшка, игумен Филипп умер! Я ходил с другими монахами с Карули и Катунак на его погребение…

Скорбь охватила мою душу:

— Как же теперь мы без него будем жить?

— Да, святой был старец! — с печалью отозвался идущий позади меня мой друг. — Можно сказать, осиротели… Специально за вами зашел на старое место, чтобы вместе пойти попрощаться с Герондой, но вас нигде не смог отыскать! Звал, звал, так и не дозвался…

— Прости, отче, пришлось перебраться в другое место, потому что меня обнаружили монахи-греки. Начали кричать: «Патер, патер!», ну, я и спрятался. А когда услышал, что кто-то кричит «Симон, Симон!», решил, что это искушение какое-то…

Мы продолжали ежедневные литургии в Троицком храме. В гости на Карулю приехал архимандрит — грек с острова Санторин, владелец кельи Русских старцев. Он, вместе с отцом Христодулом, побывал у нас в каливе и вышел оттуда сильно смущенный нашей бедностью. Разрешив ночевать в его келье и доверив нам все свои ключи, он уехал на свой остров. Особенно ему понравился послушник Илья, который перебрался в греческую келью и пообещал непременно приехать на Санторин, что и исполнил впоследствии, привезя оттуда чудесное вино для литургии.

Меня по-прежнему осаждали недоумения и вопросы, измучившие душу и сердце в горном уединении. Их я решил доверить старцу Харалампию, и мы пришли в Дионисиат. Духовник был очень нездоров и лежал на топчане в подряснике в своей келье, но монахов принимал. Затем принял и нас, вспомнив несколько русских слов:

— Как жизнь? Хорошо? — спросил отец Харалампий слабым голосом, но с улыбкой на лице.

— Благословите, Геронда, задать вам всего два вопроса? — перевел мои слова мой верный переводчик.