Чтение онлайн

Тот, кто на меня смотрел, по-прежнему не сводит с меня глаз, но выражение этих глаз меняется. Дистанцируется. Думаю, он не ожидал, что я все-таки подойду к его машине.

— Пайк, — говорю я. — Ты все еще здесь живешь?

Это Пайк, младший брат Лео. Из-за того, что между днями их рождения прошло очень мало времени — а точнее, десять с половиной месяцев — мать называла Лео и Пайка ирландскими близнецами. В былые времена их мама не тратила времени попусту. Она выросла в Ган-Крике и после того, как к шестнадцати годам родила Лео, заимела еще полдюжины детей. В один прекрасный день она, весьма вероятно, умрет у себя в двойном трейлере, когда, наконец, так обкурится, что взорвет своё жилище ко всем чертям. Большинство ее взрослых детей разлетелись картечью, как можно дальше от Ган-Крика. Те, что помладше, насколько я знаю, все еще живут с ней. Должно быть, эта женщина начала рожать детей лет тридцать назад, когда у нее появился Лео, но на этом, конечно, не остановилась.

Пайк смахивает с глаз длинную челку. Он — бледная, готическая версия Лео. Они как день и ночь, но, вне всякого сомнения, братья.

— Нет. Я недавно переехал в Рино. Просто работаю.

А. Он торгует наркотиками. Замечаю на пассажирском сиденье потрепанный найковский рюкзак. Велика вероятность, что в нем полно дури. Я его не осуждаю. Это всё, конечно, его мама. Она достойна сожаления. Все эти дети, о которых она никогда не могла позаботиться. А что Пайк? Он просто делает всё возможное, чтобы выжить. Когда начинаешь жизнь в таком месте, как это, твои варианты очень ограничены.

— Есть новости от Лео?

Когда я выдавливаю из себя эти слова, у меня сжимается горло. Произнося его имя, оно почти болит. Лео. Это имя, которое и впрямь требует от тебя определенных усилий. Оно не такое простое, как Пайк или Кэсси. С Лео нужно задействовать язык, зубы, губы, щеки.

Пайк ерзает на сидении, и я замечаю, что он одет совсем не по погоде. То есть, совершенно. На нём свободно болтающиеся на его тощих бедрах джинсы, футболка (в такой-то мороз?) и тонкая хлопковая толстовка на молнии, какую обычно носят прохладным летним вечером.

— Пайк, тебе не холодно? Боже. На улице просто колотун.

Пайк оглядывает меня с ног до головы из-под своей черной чёлки и снова откидывает ее с лица.

«Да отрежь ты эту хреновину», — так и хочется сказать мне.

Но я этого не говорю. Ему хочется быть седьмым участником группы «Panic! At the Disco», и я вряд ли смогу его остановить.

— Шериф не велел мне разговаривать с тобой о Лео, — бормочет Пайк куда-то мне в живот.

Мне в грудь вонзается что-то острое и зарывается вглубь. У меня такое чувство, будто из легких высосали весь воздух.

— Что? Что ты имеешь в виду?

Лицо Пайка принимает страдальческое выражение.

— Неважно, Кэсси, мне нужно ехать. Меня ждёт мать.

— О, ну, ты ведь не хочешь испытывать терпение своей мамы, не так ли?

Он тянется, чтобы поднять окно, но я хватаю его за рукав. Он смотрит на мою руку, словно на какого-нибудь таракана, я затем раздражённо стряхивает ее со своего плеча.

— Думаешь, ты одна пострадала от того, что произошло? — шипит он. — Кэсси, Лео — единственный в нашей семье, у кого была долбанная работа. Единственный, кто контролировал свою жизнь. Поэтому да, мама ждет, когда я принесу ей гребаные продукты для ее гребаных детей, потому что она потратила все свои деньги на наркоту. Приятно было повидаться.

Я чувствую, как от моего лица отливает вся кровь.

— Прости..., — начинаю я, но он не даёт мне договорить.

— Если я не достану денег, ей на следующей неделе отключат электричество. Так что, раз не хочешь мне заплатить, чтобы я позвонил Лео и спросил, как у него дела, не мешай мне.

Я бы ему заплатила, будь у меня хоть какие-то деньги. Я бы заплатила.

Он поднимает стекло и заводит машину, глядя при этом куда угодно, только не на меня.

Я сжимаю по бокам руки, ярость рождает во мне что-то, что я едва могу сдерживать, оставляя во мне лишь желание колотить кулаками по капоту его машины до тех пор, пока он не сдастся и не расскажет мне что-нибудь о Лео. Что угодно. Он обо мне спрашивал? Он обо мне вспоминает? Любит ли он меня по-прежнему, даже если я и не достойна любви, даже если я стала ужасным человеком?

Однако я ничего у него не спрашиваю. Не кричу, не машу кулаками и не умоляю. Потому что никто на свете не сможет ответить на роящиеся у меня в голове вопросы.

«Я хоть когда-нибудь ещё его увижу?»

Судья дал ему девятнадцать лет, так что сомневаюсь.

Я поворачиваюсь и тащусь по серой снежной жиже к входным дверям закусочной. Сейчас я всё делаю на автопилоте.

Я иду в уборную для персонала и, засунув в рот два пальца, избавляюсь от несвежего кофе и хлопьев, затем собираю волосы в более приемлемый пучок. Горящая у меня над головой голая лампочка освещает мою бледную кожу, белки глаз с оттенком желтизны. И вены. Господи, я выгляжу совершенно обдолбаной. Сеточка лопнувших кровеносных сосудов во всех подробностях отражает мою ужасную диету и любовь к алкоголю.

Я задерживаюсь в уборной дольше, чем обычно, жую мятные леденцы, чтобы скрыть рвотное дыхание, потому что сегодня будет настоящий пиздец. Я уже это знаю, и позитивное мышление не поможет мне выбраться из этого переплёта.

Праздники крайне не милосердны к людям вроде меня, к тем, кто никогда не выбирался из города. Это время нежелательных напоминаний о том, что могло бы быть, время вьючных крыс, приползающих обратно в канализацию, обратно в гнездо, из которого они давно сбежали. Они тащат с собой мужей, жен и толстых младенцев, пахнущих сладким молоком и кремом для подгузников.

Они заезжают на парковку гриль-бара на блестящих арендованных машинах, потому что они сюда прилетели, потому что им пришлось уехать чёрти-куда, чтобы забыть, насколько безрадостно это место. И то, что они с тех пор вспоминают с ностальгией и в розовом цвете — ах, я вырос в таком милом местечке! — просто пустая реальность для тех, кто здесь остался.

На мгновение окунитесь в прошлое и возвращайтесь к своей блестящей новой жизни, но моя жизнь — именно такова. И когда те, кого сюда забросило, те, вместе с кем я выросла, те, кто раньше мне и в подметки не годился, смотрят на меня с пренебрежением, мне требуется вся моя выдержка, чтобы не выцарапать им глаза своими облупленными ногтями.

Говорят, «где посеяли, там и цвети», но зимой здесь всё увядает и умирает. Даже летом у меня зима. Зима не прекращается уже восемь лет. Я давным-давно сбросила лепестки и зарылась под слой снега, душащего это место.

Моя мама была большой поклонницей закона притяжения. У нее были все эти книги, вроде «Секрета» — и DVD, и тетради. Она стала самопровозглашенной фанаткой самоусовершенствования ещё задолго до того, как всё это дерьмо превратилось в тренд. Мама всегда говорила мне, что если сфокусировать на чем-то всё свое внимание, то это обязательно станет реальностью. Я уже, наверное, лет десять фокусируюсь на том, чтобы убраться из Ган-Крика, но ничего не меняется. Однако сила моего намерения очень сильна, потому что, похоже, я притянула к себе как раз то, с чем сегодня совсем не хотела пересекаться.

Пиздец.

Шелли Резерфорд и Чейз Томас. Они в кабинке, относящейся к моей секции, что в самой глубине зала, подальше от окон. Там тише, и столы занимают реже, поэтому я меньше зарабатываю, но, по крайней мере, когда я кого-нибудь обслуживаю, мне не нужно каждый раз смотреть на шоссе.

В выпускном классе Шелли была капитаном группы поддержки; Чейз — полузащитником, уступавшим по своему мастерству только Лео. Шелли всё такая же красивая, загорелая и стройная, но без болезненной худобы. Единственный излишек веса в ее теле — это беременный живот, такой гигантский, что, кажется, будто она разродится прямо в закусочной. Чейз с ней болтает и ласково гладит ее по животу, в то время как три их дочери, которым еще нет и пяти лет, прыгают на сидениях кабинки и разбрасывают повсюду пакетики с сахаром.