Чтение онлайн

— Тпррр, Орлик!

Осторожно Генрих поднимает ногу над крупом лошади и соскакивает. И сразу же опускается на колени — так ему почти не придется наклоняться.

Но что это? Кто-то идет по дороге.

Сабина. Девочка с большими глазами. Генрих робеет. Не будь у него этих шишек, он успел бы вскочить в седло и ускакать в лес.

Сабина босиком. Генрих медленно поднимается, спрятав букетик за спиной и делая вид, что только что заметил девочку.

— Сосновые шишки, — объясняет он, показывая на топорщащиеся карманы и рубаху.

А Сабина стоит на своих тоненьких загорелых ножках, склонив голову набок, и улыбается.

— Для Наташи собрал, — говорит он, злясь на себя за то, что оробел перед девчонкой.

— Для кого?

— Для Наташи, которая партизанка. Фашисты ее застрелили.

Девочка молча смотрит на него.

— Партизаны взорвали мост, а фашисты разозлились и расстреляли Наташу, — объяснил Генрих.

— Они расстреляли по-настоящему?

— За то, что она была партизанкой, — объясняет Генрих, снова конфузясь.

— Почему она мост взорвала? — спрашивает девочка.

— Почему? Да потому, что она партизанкой была. Фашисты хотели на танках через мост переехать, а она взяла да взорвала.

— И не побоялась?

— Нет, не побоялась. Наташа им прямо сказала, что это она мост взорвала, а фашисты расстреляли ее, и ее мать, и всех в деревне.

Оба сейчас слышат, как Орлик щиплет травку. На озере кричат нырки…

— У нее были черные-черные волосы, и, когда на них падал солнечный луч… — Внезапно Генрих умолкает: у Сабины ведь тоже совсем черные волосы.

— В деревне говорят, что ты русский шпион. Это они тебя прислали сначала сюда, чтобы ты для них шпионил.

— Так и говорят?

Генриху льстит, что о нем говорят в деревне.

— Чего только люди не болтают! — небрежно роняет он.

У Сабины маленькое узенькое личико, и там, где начинают расти волосы, — круглые завитушки. На ней выцветшее желтенькое платьице, но по швам можно догадаться, что когда-то оно было коричневым.

— Они говорят, что ты русский мальчишка.

— Я понимаю все, что говорят русские. Знаешь, как мне жалко Леонида!

Когда девочка смотрит на него в упор, он начинает конфузиться, речь его делается напыщенной.

Он лихо сплевывает и принимается ругать войну. И феодалистов.

Все это производит на девочку немалое впечатление, хотя, по правде сказать, вид у Генриха довольно смешной в огромной солдатской фуражке. Но он так ловко управляется с уздечкой, порой говоря лошади что-то по-русски и похлопывая ее по шее… Вдруг девочка замечает у него в руках желтый букетик.

— Мне-то цветы эти ни к чему! Они тоже для Наташи, — говорит Генрих.

— А волосы у нее были длинные?

— Да, очень длинные и черные-черные… — отвечает он.— Мне в деревню надо. Мы собираемся…

Как же теперь в седло-то сесть? Чуть повернешься — и будто тебя сразу сто кошек царапают!

Перекинув поводья через голову лошади, Генрих вскакивает в седло. Ой, как больно! Лошадь сразу переходит в рысь…

Но бывали и другие дни.

Генрих и Мишка ходят по дворам. Перед этим они составили обоз: надо собрать сто мешков зерна и отправить в город. И сейчас они обходят дворы по всей деревенской улице.

— Ну, Бернико, в городе народ не иметь хлеба, ферштеэн?

Хозяин серьезно слушает, что говорит ему мальчишка. Потом принимается заверять, что у него нет ни единого зернышка. Мишка стоит в стороне, прислонившись к помпе и сдвинув фуражку на левый глаз. Генрих взял с него слово, что он не будет вмешиваться.

— Вот как? Никс хлеба? — говорит Генрих.

Он решительными шагами направляется в сарай и выходит оттуда с лопатой.

Хозяин смотрит ему вслед, испытывая жгучую ненависть. «Убью я тебя когда-нибудь. Ей-богу, убью!» — думает он. Не раз он унижался перед мальчишкой, вечно тот мучит его, и все же он, Бернико, не может отделаться от чувства симпатии, поглядывая на Генриха. У него самого было два сына, и Генрих немного напоминает ему их. Он сравнивает, вспоминает то время, когда им было столько лет, сколько Генриху. Больше всего Генрих похож на второго сына, младшего… А сейчас Бернико стоит и смотрит, как мальчишка выходит с лопатой из сарая, и он ненавидит его, как никогда до этого не ненавидел никого, и думает: «Убью тебя. Ей-богу, убью!»

Они заходят за угол риги. Генрих остановился и воткнул лопату в землю.

Хозяин, взяв лопату, отходит на несколько шагов, намереваясь копать там.

— Ты нехорошо поступать, Бернико. — Мальчик делает два шага в сторону и чертит каблуком большой крест на песке.

Они стоят и смотрят, как хозяин трудится против своей воли.

— Глубже копай, глубже! — говорит Генрих. — Еще немного глубже, Бернико!

Наконец лопата ударилась обо что-то твердое. Крестьянин сам поднял доску, и в яме зажелтела солома, а под ней — мешки с зерном!

Выволакивая мешок за мешком из ямы и вытирая пот со лба, хозяин со злобой поглядывает на мальчишку и думает: «Убью! Придет час — убью!»

Все это время солдат стоит в стороне, не отрывая глаз от крестьянина. Он видит, насколько тот взбешен, и понимает, о чем тот думает.

Восемь мешков они отнесли к фуре на улице.

— Надо проявить сознательность, — говорит солдат, — в городе людям есть нечего.

Но крестьянин не слушает его, а с безразличным видом, будто все это его ничуть не касается, несет к телеге последние два мешка.

— Ты никс ферштеэн: рабочий в городе голодный! — выходя из себя, выкрикивает в конце концов солдат и срывает мешок с плеча Бернико.

Потом они взбираются к Борису в одноколку, стоящую в самом конце вереницы повозок, мальчишка кричит:

— Пошел!

Обоз трогается.

Иногда Генрих вместе с Леонидом выезжал на лодке далеко в озеро.

— Как ты говоришь?

— Окунь, Леонид. Попадаются и ерши, но это окунь.

Когда у них не остается червей, они подгребают к берегу и копают в ольшанике.