Чтение онлайн

Встречавший нас сотрудник геологоразведки, работавший в Карачи в представительстве Министерства геологии СССР, снабдил нас валютой на первое время и отвез на виллу, принадлежавшую представительству. Старая шутка: «Из десяти человек в геологоразведке за границей двое обычно – геологи, а остальные – разведка». Я до сих пор помню адрес – Шахида миллиет роуд, 9. Мой первый адрес за границей. Шахид – значит мученик. Миллиет – независимость. То есть улица в честь погибших за свободу и обретение государственности Пакистаном. Тогда я еще не знал, что слово «шахид» будет преследовать нас, как кошмар, через сорок лет. Террористы, называющие себя шахидами, будут взрывать мирные кинотеатры, школы и торговые центры якобы в борьбе за свободу и независимость. Беда только в том, что они никогда не знают, что делать с этой завоеванной государственностью. Одно дело – грабить то, что создали другие. Иное дело – организовать общество, создающее эти ценности. Бандит не может стать государственным деятелем. При малейшем неповиновении у него срабатывает стереотип главаря бандитской шайки, и рука тянется к спусковому курку автомата. Конфуций писал, что любовь целого народа к мужеству и нелюбовь к учебе ведет этот народ к смуте. Мученики… Невозможно представить себе Иисуса с автоматом в руках!

Шахида миллиет роуд, 9. Эта вилла была перевалочной базой перед постоянным расселением, поэтому она сохранила свой адрес. В Карачи у русских была привычка называть дома не по адресам, а по каким-то другим признакам. По цвету окраски или соседству. В «белом доме» жили переводчики, в «доме напротив австрийского посольства» – буровики, в «доме на пустыре» – геологи. Больше всех повезло вертолетчикам – они жили в «желтом доме». В «белом доме» был плохой повар, а вертолетчики хвалили своего, и я поселился у вертолетчиков. Дом был действительно ярко-желтым. Кроме хорошего повара там было еще одно преимущество. Далеко от «дома на пустыре», где поселились Бахтины. Я всегда старался во внерабочее время держаться от сослуживцев подальше. Больше будут любить.

Как трогательно заботятся о себе чиновники во всех странах мира! В нищем Пакистане любой правительственный чиновник может остановиться совершенно бесплатно в rest house. Это – в каждом городе и крупном селе – комфортабельное бунгало с двумя спальными комнатами и гостиной посредине. Каждая спальная комната имеет свой санузел с душем и черным ходом для слуг. Кук, свипер, чокидар, то есть повар, уборщик и привратник – стандартный набор прислуги. Вполне достаточно, так как свипер отнесет ваши вещи дхоби – прачке (и в Пакистане, и в Индии – только мужчины!), а чокидар сбегает за кока-колой или сигаретами в ближайший магазин. Повар бесплатно приготовит из ваших продуктов сносный обед, а его жена за гроши почистит и погладит вам костюм.

Когда мы подъехали к рест-хаузу в Дакке, наши пакистанские коллеги уже ждали нас. Чокидар внес чемоданы через веранду в гостиную и толкнул дверь налево, в нашу спальню. Она оказалась запертой на засов изнутри. Он работал здесь давно и знал, что в спальню можно пройти через черный ход. Обойдя дом, чокидар прошел через черный ход в санузел, оттуда в спальню, отодвинул засов и, открыв дверь, лучезарно мне улыбнулся. Однако ответная улыбка замерла у меня на лице, когда он, вместо того чтобы взять стоящие на пороге чемоданы и занести их в спальню, повернулся, прошел через спальню в санузел, вышел через черный ход, обошел вокруг дома, взошел на веранду, оттуда – в гостиную, взял чемоданы и занес их в спальню. Впору было засмеяться, но у меня по спине прошел холодок – ведь мне работать с этими людьми!

Понемногу я понял, что англичане были не такие уж и снобы, когда раз и навсегда постановили, что любая система в колониях должна быть foolproof. То есть устроена так, что даже при условии наличия вокруг одних дураков она должна работать… Человек привыкает ко всему. И я со временем привык к тому, что эти люди, весьма своеобразно воспитанные и обученные, считают себя средоточием вселенной, искренне жалеют нас, неучей, не понимающих истинные ценности жизни вообще и ислама в частности. Мой слуга, Саид Али, которого приставила ко мне и чьи услуги оплачивала Корпорация по развитию нефтяной и газовой промышленности Пакистана, был ярким образчиком своего народа. Когда он, проходя мимо меня, начал делать характерное движение, как будто сдувая с плеч перхоть, я возмутился. Я знал, что, по мусульманскому обычаю, он «сдувает с плеч шайтанов». Выключив маленький транзистор, по которому слушал новости, я спросил его, в чем дело. Ответ поверг меня в изумление. «Я знаю, что такое радио, сэр! Это вполне понятная вещь. Голоса и музыка попадают туда по проводу. А эта маленькая штука, говорящая по-английски без проводов – дело рук шайтана!» Когда он однажды зашел в мою комнату с замотанной шарфом головой, слезящимися глазами, насморком и кашлем, я обратил его внимание на то, что в муссонные дожди нельзя ходить во вьетнамках – ноги застуживаются. Он посмотрел на меня с сожалением, как смотрят на хорошего, но очень недалекого человека. «Вы не поняли, сэр, – просипел он, – у меня с ногами все в порядке! У меня горло простужено и насморк мучает…» Однажды, по дороге в Кветту, мы проезжали Шикарпур. На хинди и урду шикари – охотник, а Шикарпур – город охотников. Естественно, что такое название не могло пройти городу даром. Анекдоты про шикарпурцев в Пакистане и Бенгалии соперничают с анекдотами про сикхов в Индии. Саид Али повернулся ко мне в машине на развилке между Суккуром и Шикарпуром и, лучезарно улыбаясь, показал грязным пальцем в сторону Шикарпура. «Вы знаете, сэр, что в Шикарпуре живут одни дураки?» Господи, спаси и помилуй…

Наутро, выйдя на улицу и прогуливаясь в ожидании коллег, я вдруг услышал, как меня зовут с балкона второго этажа соседнего дома. Молодая женщина в сари тихонько приговаривала «кам, рашн, кам!» и делала мне знаки, не оставлявшие сомнений о цели приглашения. Я только успел подумать, что жена чокидара уже проинформировала соседей о национальном составе нашей экспедиции. Вышедшая на балкон вторая дама, однако, оказалась не только старше, но и гораздо опытнее своей подруги. «Silly, don’t you know that the Russians never visit us!» («Глупая, ты что, не знаешь, что русские никогда к нам не заходят!») Ее уверенность в моем моральном облике была мне почему-то неприятна, и я обрадовался, когда коллеги вышли из бунгало усаживаться в микроавтобус – ехать в аэропорт.

В Читтагонг прилетели без приключений, хотя древний «Фоккер-Френдшип», у которого кабина пилотов не отделялась от пассажирского салона, позволил нам быть свидетелями всех подробностей полета. Центральный отель Читтагонга – «Мискха», который мы сразу же прозвали «Мишка», стал нашей базой на ближайшие три месяца. Построенный еще англичанами на главной улице города, он был в свое время эталоном колониального комфорта. На крыше отеля торчали каминные трубы с поворачивающимися раструбами – они ловили малейшее дуновение ветерка и посылали его в номера. Если ветра не было и этот своеобразный «вентилятор» не работал, то огромные опахала из циновки, свисавшие с потолка в каждом номере, приводил в движение, дергая за веревки, специальный служка, сидевший в каморке между четырьмя номерами. В его каморку через систему блоков сходились все эти веревки. Вызвать прислугу можно было, потянув за старинный витой шнур, свисавший с потолка около кровати. Сразу вспомнился рассказ о Шерлоке Холмсе – «Пестрая лента».

Огромная дубовая кровать с твердым матрацем и валиком вместо подушки – в жару невозможно спать на мягком – была укутана противомоскитной сеткой. Принято считать, что она спасает от москитов. В Читтагонге это была сетка от всего – и от москитов, и от комаров размером с муху, и от мух размером с бабочку, и от бабочек размером с птицу, и от пауков, охотившихся на мух, и от ящериц-гекконов, которые охотились на них на всех, шныряя по стенам на своих лапках с присосками и не обращая никакого внимания на людей. Одна ящерка была смелее других и подползала прямо к пальцу, если им тихонько постукивать по стене. Наверное, она воспринимала колебания. Розоватые полупросвечивающиеся лапки и бусинки-глаза. Я назвал ее Наташкой, и нас в комнате стало двое. Почему я решил, что это была она? Потому, наверное, что по-русски ящерица – она, а ящер – это что-то очень большое и страшное.

Около отеля был один из немногих в Читтагонге широких асфальтовых тротуаров, место ночлега большинства бездомных в городе. Нагретый за день асфальт медленно остывал под храп, стоны и бормотание людей, закутанных в лохмотья. На рассвете этот народ расходился по своим рабочим местам на базарах и стройках города, не обращая внимания на тех, кто не поднялся. Может, у них сегодня свободный день, а может… Полицейский грузовик приезжал к восьми часам, и, если человек не реагировал на пинок полицейского ботинка, его брали за ноги и за руки и бросали в кузов. Отмучился! Они были так слабы от постоянного недоедания и болезней, что работники из них были аховые. Я неоднократно видел, как пакистанцы и бенгальцы засыпают канаву. У нас это легко делает один человек с лопатой. В Пакистане и Бенгалии один рабочий стоит с лопатой на той стороне канавы, где свалена выкопанная земля. К лопате внизу, у штыка, привязана веревка, конец которой держит другой рабочий, стоящий на противоположной стороне канавы. Рабочий с лопатой ставит лопату на землю и, наступая на нее, вгоняет штык в землю. Другой тянет за веревку, и земля ссыпается в канаву. Вот такой экскаватор в две хилые человеческие силы.

Кстати, я сказал «от недоедания». Мало кто знает, что холеные чиновники из ООН разработали особую «шкалу питания». Если человек ест хотя бы по куску хлеба два раза в день – он питается скудно, но нормально. Если скудно ест только раз в день – он «недоедает». Если он ест скудно и не каждый день – вот тогда только он «голодает». За день изнурительной работы на стройке, когда надо с раннего утра до заката (12 часов) носить по шатким бамбуковым лестницам по 4 кирпича на 5-й этаж строящегося здания, рабочий получает 2 рупии – пятую часть доллара в день. Лучше нищенствовать! Было очень опасно подавать милостыню на базаре или на тротуаре около «Мишки». Невесть откуда взявшаяся толпа нищих требовала своей доли так агрессивно, что можно было лишиться рукава рубашки, за который дергали «ходячие» нищие, или штанины, за которую тянули безногие.

Город каждый год подвергается разрушительному тайфуну. Когда я читаю в газетах, что половина Читтагонга сметена с лица земли, я представляю себе картину, увиденную с крыши отеля: несколько каменных и кирпичных зданий города – отель, мэрия, полиция, казарма, портовое управление и склады, кинотеатр, пара многоэтажек, где проживала чиновничья братия, и несколько вилл на холме торчат среди моря разбросанных ураганом кусков фанеры, картона, ржавой жести, обломков шифера, разномастных досок. Это останки «домов» основной массы жителей Читтагонга. Да, город практически разрушен – и это святая правда. Как правда и то, что на другой день после тайфуна он будет стоять вновь, как стоял и ранее. Лачуги скрепят проволокой, обрывками веревок и ржавыми гвоздями. Только вони какое-то время будет меньше – тугие струи тропического ливня смыли накопившиеся нечистоты в море. А всю собранную гуманитарную помощь из разных стран уже в который раз разделят между собой владельцы и начальники кирпичных зданий города, не пострадавших от тайфуна, – мэр, начальник полиции, начальник порта, почтмейстер, таможенник и иже с ними.