Чтение онлайн

В толпе после голосования долго не унимался ропот. Егор, не увидев среди людей Степана Горчихина, полагал, что тот не соизволил прийти на сход. Однако он стоял позади всех рядом со своим тестем Селифаном Пряхиным в компании нескольких зажиточных мужиков…

После схода, когда братья Мартунины не спеша вышагивали по весенней осклизлой от распутицы грязной дороге домой, Епифан спросил у брата:

– Кажись, ты был круто не согласен, а пошто тогда голосовал в пользу колхоза?

– Не глупи, братан, – презрительно бросил Егор. – А ты думаешь, все так и согласны? Просто страх вынудил. Да и ты, я вижу, не больно смел…

– Зато я верю, что бедняку в колхозе одно спасение. И кто даст табе али мне эту трактору, как его… ферздонт? А колхозу – пожалуйста. И будет так пахать, что всем станет завидно, мне тоже… Но я пока при своём деле.

– А вот скажи, ты себя бедняком не считаешь? – ехидно спросил Егор.

– И не богач, как ты…

– Обо мне и вороны не каркают, есть побогаче. Но богатство с неба само не валится, я это теперь понял. У нас много не бедняков, а лентяев вроде тебя, Епифан. Говоришь, трактор обещают, а кто знает, как оно с ихним трактором на деле выйдет, кто за него сядет управлять, коли дадут?

– Зря ты меня в лентяи записал, я на службе, поэтому за богатством не тянусь, как ты. А до техники охочий человек завсегда найдется. Мне только чудно, чего это Антип на своем дворе колхоз устраивает?

– Во-во, оно самое, как придет, я ему, супостату, все скажу; заморит животину без хозяйского догляда.

– Не связывайся с ним, братан, вот кто воистину бездельник!

– Он ко мне сам вяжется. Так вот ты сам голосовал, – продолжал Егор, – а в колхоз не вступишь, ведь так? Сам как-то говорил, что от леса ни перед чем не отречёшься?

– А что ты сравнил. Лес сторожить – это государственное дело! Дак я же ещё состою в обществе лесоводов, так что я давно коллективист. А вот тебе, Егорка, надобно подумать. Коли тебе своё дело дороже, смотри – от колхоза не сторонись.

– Ерунда, сам слыхал о добровольном начинании колхозов. Может, хозяйство маленько убавлю, а сам туда не пойду, жинка пущай, и довольно. Твоя небось к тебе на кордон убежит? – при этом Егор лукаво усмехнулся.

– Дак они скажут, что мы, хуже вас, и тоже сабе не пойдут.

– Интересно, как поступит Степан Горчихин? – вдруг спросил Епифан, поглядев на брата.

– Наверно, его к ногтю, поэтому не пришов – чует волк, когда жареным запахнет; небось укладывается бежать?

– Нет, он стояв сзади, куда ему бечь? Со своим тестем…

– На кудыкину гору, ему есть от чего деру задать, хотя сейчас у него работников нету.

– Ежели надо – возьмут за старое, а вообще-то он поимел давно с Антипкой блат, но тот его все равно не любит…

– То-то и оно, что он никого не любит, хотя ко мне наведывается не только за чаркой посидеть – мой вкус к жизни распознает. Степан налог в срок поставлял, а он ему все одне накручивал и где надо жаловался за прошлые его грехи, когда в продразверстку увозил прятать хлеб в лес. И представь себе – предоставил справку о якобы сдаваемом хлебушке.

– И дураку понятно, что достал за магарыч… Между прочим, Антипка ему свой должок ещё с дореволюционной поры не вернул, вот он и истребовал справку с должника…

– Брешут люди, это тебе не старое время, – потом, подумав, прибавил: – Неужто его справка выручила?

– А что тут мудрёного, ежели люди сами видели, как Степан похаживал к Бедину…

Весенние события быстро облетели сельскую округу. И вскоре засуетилось, заговорило всё сельское население, придя в доселе невиданное движение: во дворах крестьян мычали коровы, блеяли овцы, визжали поросята и свиньи, ржали лошади, сбилась в кучу домашняя птица. Некоторые проворные и находчивые мужики, вопреки увещеваниям и угрозам Бедина, ещё до этого рокового дня для их хозяйств в строгой тайне резали и скот, и живность, а другие из-за страха побоялись уничтожать своё хозяйство, которое наживалось с таким большим трудом, что невольно до последнего надеялись на его спасение. Словом, во всех дворах скотина, вся живность загомонила на своих языках. Людской панически-нервный неумолчный говор стоял буквально на каждом подворье. Что там говорить, ведь люди боялись расставаться со своими хозяйствами и многие запоздало жалели, что ещё задолго до этого дня под каким-то предлогом не распродали скот и птицу.

Через три дня после схода в доме Горчихина побывала из района с местными активистами целая делегация. Описали всё имущество, а самого хозяина с его семейством посадили на телеги и отправили в неизвестном направлении, после чего у некоторых сильно сомневающихся насчёт того, нужно ли вступать в колхоз, все колебания, перешедшие в сущий страх, как рукой сняло, и мигом написали заявления.

Ещё до приезда уполномоченного половину гурта овец в восемнадцать голов Егор порезал, мясо продал, шкуры оставил для выделки. А теперь, когда выяснилось, что овец оставляют хозяевам, он донельзя на себя рассердился и проклял Епифана, посоветовавшего ему так поступить. И тогда на сходе был готов ударить оземь шапкой да отругать брата-паникера, однако он вспомнил, что не всех порешил овец, а значит, со временем возродит поголовье, и от этого радость вытеснила нахлынувший приступ гнева.

И вот когда уже почти из всех дворов стали выводить коров, а кто-то сразу и лошадей, Егор решил повременить, загнал страх подальше в душу и взирал со двора на улицу, где из разных концов доносилось отчаянное мычание коров, которых вели на поводу хозяева к общественному базу, обустроенному мужиками на скорую руку на хлипком подворье Бединых.

К Егору, всё так же неподвижно стоявшему в воротах, чуть позже подошла жена Настя. И сперва молчала, как и он; но видя, что народ ведёт скотину, назойливо повторяла:

– Егорка, чего ты не ведёшь, чего выжидать, выводи, говорю, ведь это добром для нас не кончится, люди знают, что делают, а мы? Егорка, чего оглох?

– Цыц ты, неугомонная баба, раскудахталась! Нешто, я не понимаю слов, означающих добровольное сдатие, а значит, хочешь – веди, а можешь ослушаться.

– Так ты не в своём уме, Егор. Разве людям не жалко свою скотину, а? – чуть ли не плача продолжала жена.

– Чёрт их маму знает, нешто они все с ума посходили, будто перед каким светопреставлением! Епифан увел, ты видела? – спросил он и в нерешительности задумался.

– Так он рано в лес уехал.

– Драпанул братан! Одначе умён, да разве от этого убежит? Намедни он сказывал: всё отдаст, а вот, поди, схитрил?

– Ну гляди, поведу сама! – звонко крикнула Настя. Обе их дочери, выскочившие из сеней на голоса родителей, выглядывали с крыльца.

Какое-то время Егор безмолвно размышлял – всё-таки людская активность, с какой многие ринулись в колхоз, ввела его в некоторое смятение, и, поборовшись со своей гордыней, он про себя выругался и валко пошагал в хлев. Там долго придирчиво разглядывал своих трех коровок, две из которых уже отелились. Какую же оставить себе, а каких увести? Нет уж, дудки им, поведёт одну, стельную, тех было жалко. Из пары лошадей выбрал тоже похуже, прихрамывающую, а всё равно и эту отдавать было жалко, словно отрываешь от себя родную плоть. Если оставит обоих, тогда придут и уведут насильно, говорят, такое произошло в другой деревне.

Да, жалко было Егору расставаться со скотиной. «А что поделаешь, коли требуют, сучье вымя, а не поведёшь, так возьмут и ремесла лишат», – печально размышлял он. Против общего течения стоять опасно. Настя права, когда говорила, что надо быть с властями посговорчивей. И когда он было уже внял совету жены, вдруг слова брата вспомнились, чтобы «ёжиком иголки не выставлял». Изрядно помучившись, привёл на общий баз корову и лошадь, где стояло суматошное коровье мычание и ржание нескольких пар лошадей. Кстати, не у многих в деревне имелись свои лошади, а у кого была одна, так и ту забрали. Разве Антипу понять их чувства, коли отродясь он никогда не вёл своё хозяйство…