Чтение онлайн

На голоса молодежи вышел из кабинета Петр Афанасьевич. Розовые бумажки в руках Нюры и Гени обратили на себя его внимание.

– Это что у вас такое? Распродажа где-нибудь?
– спросил он.

– Телеграмма, - протянула ему бумажку Нюра.

Привычное движение сделал дед, как будто подносит пенсне к глазам, но прочитал телеграмму и без пенсне: она была напечатана крупным шрифтом.

– Вот как!
– сказал он.
– Умерли оба, и муж и жена... Скоропостижно как-нибудь... или несчастный случай... Ничего не говорится об этом. Должно быть, автомобильная катастрофа, а?

– Об автомобиле действительно говорят, - неопределенно ответил Саша, переглянувшись с сестрами, чтобы те не тревожили преждевременно старика.

Он не встревожился, только пожал плечами. Но, с одной стороны, время подходило к обеду, с другой, - он внимательно вглядывался в Надю, так как помнил, то она собиралась утром идти к художнику, и вдруг спросил ее неожиданно:

– Что же ты, Надя, ходила?

– Вот, принесла, - сказала Надя и развернула этюд, чтобы самой посмотреть его раньше всех.

С холста глянули на нее широко открытые светлые глаза той самой девушки, которую она только что видела на картине. Это было для нее так радостно, что она ахнула.

– Что ты?
– спросила Нюра.

– Это - она, какая в окно смотрит, - шепнула ей Надя, разглаживая холст и стараясь уложить его на столе так, чтобы он не коробился.

Этюд улегся, наконец, ровно. Только девичье лицо и верхняя часть торса вполоборота уместились на небольшом по размерам холсте, и над ним склонилось несколько молодых голов, уступая место в середине маститой голове деда.

– Конечно, за один прием сделано, - сказал первым свое мнение Геня.
– И невелик.

– Раз этюд, то, разумеется, за один прием, - обиженно отозвалась на это Надя.

– Как живая!
– восхитилась Нюра.

– Правда ведь? Как живая!
– повторила Надя.

Но Саша из-за головы деда вперил пристальный взгляд в правый угол этюда и сказал разочарованно:

– Нет подписи!

– Неужели нет?
– встревожился Геня.
– Может быть, в левом углу?
– И сам он нагнулся к левому углу, но подписи не разглядел и там.

– Что, нет?
– спросил Саша.

– Не заметно.

– Ничего не значит, если нет подписи: он сам мне его давал, и я знаю, что он сам это делал, и с меня вполне довольно!
– решительно заявила Надя.

– С тебя-то довольно, да ты-то не в счет, судить другие будут, заметил Саша.
– А как его прикажешь в список внести? Чей этюд?.. От этого же и оценка его зависит.

– Гм... да-да, - зашевелил губами дед, отводя глаза от холста и выпрямляясь.
– А как же ты все-таки мог бы его оценить, - обратился он к Саше, - в какую именно сумму?

– Если бы подпись была, можно бы было, на худой конец, рублей... в пятьдесят, имея в виду, что художник-то не какой-нибудь, а известный.

– А поскольку подписи нет?
– продолжал допытываться Петр Афанасьевич.

– А поскольку нет, - что же он стоит? Рублей двадцать, - неуверенным тоном ответил Саша.

Геня предложил вдруг:

– Можно отнести Сыромолотову, пусть подпись свою поставит.

Это возмутило Надю:

– Кто же отнесет? Ты, что ли? Я не понесу ни за что, - он обидится!

– Гм... да-да...
– снова зашевелил губами Невредимов.

Он взял со стола этюд, подошел с ним к окну, отставил на всю длину вытянутой руки, откачнул насколько смог назад голову, смотрел на него внимательно и долго и, наконец, спросил Сашу:

– А это что же такое за оценка, - к чему она? Ведь это он - я так понял - Наде дал для лотереи с благотворительной целью?

– В том-то и дело, что для лотереи, - сказал Саша, - и всякому лестно будет взять билет за рубль, а выиграть этюд в пятьдесят рублей... Это ведь у нас должен быть гвоздь лотереи, и вдруг - подписи нет, - все дело испорчено!

– Да-да-а... Теперь я понял... А что, как ты думаешь, - поглядев несколько лукаво, спросил Петр Афанасьевич, - если я возьму, допустим, пятьдесят этих самых рублевых билетов, может он мне достаться, а?

– Вполне может, вполне!
– выкрикнула за брата Надя.
– Берите, дедушка, берите, милый!

И кинулась ему на шею, чтобы разрядить напор впечатлений этого дня.

– Конечно, берите!
– согласился с нею Саша.

И дед понес этюд в свой кабинет, а через две-три минуты вышел оттуда и передал с рук на руки Наде десять золотых пятирублевых монет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПРОЛОГ ТРАГЕДИИ

I

Звонким косым дождем летели на тротуары стекла из яростно разбиваемых окон... В окна вылетали здесь и там на улицы обломки мебели, разорванные книги, клочья картин... Энергичные крики избивающих, вопли избиваемых, револьверные выстрелы с обеих сторон... Полиция усиленно делала вид, что она заботится о порядке и тишине, а беспорядок, и крики, и вопли нарастали с каждым часом...

Улицы гремели, а между тем это были улицы патриархально-провинциального некрупного города Сараево. Такими они были 16 июня* 1914 года, в полдень.

______________

* Все даты в эпопее приведены по старому стилю.

"Взрыв народного возмущения леденящим душу злодеянием" подготовлен был в полицейских участках Сараева наспех, но для того, чтобы толкнуть людей на разбой, достаточно бывает только иметь под руками тех, кто к этому делу способен, и дать им оружие и приказ.

Громили дома сербов.

Кто покушался на жизнь наследника австрийского престола и, наконец, убил его?
– Два серба, которых схватили, которые сидят под арестом и нагло отвечают на допросах.

Один из них - Неделько Габринович, по профессии типографский наборщик, двадцати лет; другой - гимназист восьмого класса Гаврила Принцип, девятнадцати лет. Первый бросил в автомобиль Франца-Фердинанда бомбу, но не рассчитал скорости хода машины, и бомба, брошенная им, разорвалась в промежутке между машиной эрцгерцога и другой, с его адъютантами.

Машина эрцгерцога не пострадала; была несколько попорчена другая, и в ней ранен один из адъютантов. Габринович бросился бежать к реке Милячке, но не успел перебраться на другой берег, был задержан стражниками. Он заявил на допросе, что бомбы получил от белградских анархистов, - значит, нить покушения вела в столицу Сербии.