Чтение онлайн

Разумеется, он сопротивлялся этому, как мог. В одиночку – против грандиозного государственного механизма Российской империи.

«ДЛ». Ситуация, напоминающая коллизию «Медного всадника».

Н.П. Кстати, не забывайте: перед глазами Пушкина все это время был живой пример «безумца бедного», раздавленного копытами «державного коня», – Петра Алексеевича Чаадаева, и себе он такой судьбы категорически не хотел, хотя ощущал неизбывное духовное родство с этим своим другом-двойником. «Не дай мне Бог сойти с ума…» и «Второй Чадаев, мой Евгений…», – в его творчестве появились далеко не случайно.

Вот, собственно, и все. От себя могу лишь добавить, что Пушкин в конце своей жизни явно не был республиканцем, прекрасно видел все недостатки парламентской демократии, особенно – американского типа. Скорее, в последние годы жизни он выступал искренним сторонником монархии, но – монархии просвещенной, народной, и терпеть не мог реальный романовский абсолютизм – как он его называл, «якобинство на троне», – с полным презрением современных ему российских императоров к достоинству любого человека, независимо от его личных достоинств и заслуг его предков. То есть всего того, что составляло сущность пушкинского аристократизма.

«ДЛ». Спасибо вам, Николай Яковлевич, за беседу. Надеюсь, она будет не последней на страницах «Дня литературы».

История взаимоотношений книги академика Н.Я.Петракова «Последняя игра Александра Пушкина» и нашего официального литературоведения представляет особый интерес. С одной стороны, она дает представление о тупиковом состоянии современной пушкинистики (как нашей, так и зарубежной, поскольку и те, и другие пушкинисты, в общем-то, в отношении к Пушкину и к главным проблемам его жизни и творчества солидаризировались). С другой стороны, в результате первой же дискуссии по поводу этой книги на свет Божий выплыла новая, дополнительная информация о событиях, происходивших накануне смертельной дуэли Пушкина, – и вся она, так или иначе, подтверждает основные положения «Последней игры». Эта дискуссия, развернувшаяся летом 2004 года на канале ОРТ и на страницах газеты «Русский Курьер», заслуживает интереса еще и потому, что дает представление о методах борьбы наших «дежурных пушкинистов» (выражение Александра Лациса) с пушкиноведческим «инакомыслием» – методах, весьма напоминающих худшие приемы литературной и филологической критики постсоветских лет. Родина должна знать своих героев, и, поскольку книге Петракова суждена долгая жизнь, было бы весьма полезно и с этой точки зрения сделать диспут достоянием широкой общественности.

По этой причине, с согласия Николая Яковлевича Петракова, я принял на себя ответственность и роль составителя этой книги с целью организовать и отчасти прокомментировать материалы дискуссии, как опубликованные, так и оставшиеся лишь подготовленными к печати, но не вышедшие из-за того, что в тот момент «рухнула» сама газета.

История вопроса такова. «Последняя игра Александра Пушкина» вышла в издательстве «Экономика» в 2003 году, но была замолчана нашей пушкинистикой, для которой петраковская трактовка преддуэльных событий означала крах и забвение большинства книг и статей, написанных на эту тему. Потому и я ничего не слышал о ней, и в руки мне она попала только весной 2004-го, благодаря главному редактору пушкинской газеты «Автограф» Галине Георгиевне Сорокиной. Книга произвела на меня сильное впечатление: математик-экономист написал блистательную работу о дуэли и смерти Пушкина, наконец-то расставившую все по своим местам в этой истории, недовыясненность которой породила целую литературу.

Я немедленно получил санкцию в «Русском Курьере» на интервью с Петраковым, встретился с ним, и 28 мая 2004 года, в преддверии пушкинской годовщины, интервью было опубликовано; привожу его с незначительными сокращениями:

В.К: Николай Яковлевич, признаюсь, ваша книга меня поразила. Дело не только в том, что вы пролили свет на одну из самых тайных мистификаций Пушкина и едва ли не завершили истинную картину его дуэли и смерти. Интересно то, что вы ведь экономист, а совершили сенсационное открытие в пушкинистике. Как вам удается сочетать такие разнородные интересы?

Н.П: Так ведь я всю жизнь Пушкиным интересовался. Вот этот шкаф – свидетельство моих интересов: здесь только пушкинистика, причем это все книги, к которым я время от времени обращаюсь. А на даче – такой же шкаф «отработанных» материалов о Пушкине.

В.К.: И что, вы эти оба шкафа изучили? Все книги до единой?

Н.П.: Ну, почти все. Некоторые, те, где я не находил какой бы то ни было информации, прочитал не целиком, «по диагонали», остальные же изучал внимательно, а многие из них прочел не по одному разу. Тем не менее к профессиональным пушкинистам я себя никогда не относил и считаю себя любителем.

В.К.: Вы явно скромничаете. У вас в каждой фразе чувствуется, что за ней стоят знания пушкинских произведений и быта и нравов пушкинского времени и что лишь немногая часть этих знаний – в тексте. Вообще эта работа вполне могла бы стать основой уверенной филологической диссертации. Я понимаю, что академику Петракову нет нужды защищать какую бы то ни было диссертацию, но думаю, что не один филологический факультет счел бы за честь провести такую защиту.

Н.П.: А вот тут вы как раз ошибаетесь! Подозреваю, что сегодня такую защиту не рискнул бы провести ни один ученый совет! И у меня есть основания так думать. Если у нас останется «время и место», я вам кое-что по этому поводу расскажу. Кроме того, должен заметить, что хотя открытие, которое вы имеете в виду, и носит сенсационный характер, все же в моей книге не это главное. Гораздо важнее для меня – да я думаю, и для читателей – было увидеть истинный характер взаимоотношений в «четырехугольнике» Пушкин-Наталья Николаевна-царь-Дантес.

В.К.: Больше всего меня удивил факт, который раньше от моего внимания ускользнул: оказывается, под окнами квартиры Идалии Полетики, где состоялось «роковое» свидание Натальи Николаевны с якобы Дантесом, прогуливался П.Ланской, охраняя эту встречу от посторонних глаз. Как я понял, это известно из пересказа разговора Александры Араповой с матерью, Натальей Николаевной Ланской?

Н.П.: Ваше удивление мне понятно. В самом деле, если под окнами в качестве «топтуна» сторожил приятель Идалии Полетики и друг ее мужа ротмистр П.Ланской, то в квартире не мог находиться новоиспеченный поручик Дантес – мало того, что низший по чину, да к тому же еще и на 13 лет моложе Ланского. По тем временам за одно такое оскорбительное предположение можно было бы вызвать на дуэль! С другой стороны, зная, что впоследствии Наталья Николаевна вышла за Ланского и что царь накануне их брака осыпал его милостями и деньгами и сделал командиром полка, над которым шефствовал сам император (хотя Ланской должен был ехать для прохождения дальнейшей службы в Одессу), – причем и согласие Натальи Николаевны, и разрешение на брак от царя были получены мгновенно; а также зная, что царь заказал придворному живописцу Гау ее портрет, что по его распоряжению – беспрецедентный случай! – портрет Пушкиной поместили в полковом альбоме, что после смерти Николая I в крышке его часов было обнаружено ее изображение, и т. д. и т. п., – зная все это, немудрено сделать вывод, что брак с Ланским был прикрытием ее отношений с императором. А тогда неизбежен и следующий логический шаг: Ланской и раньше выполнял доверительные поручения царя, а на квартире Полетики было свидание Натальи Николаевны с царем, а не с Дантесом. Тем более что Идалия Полетика была одной из «квартир-дам» Николая I, обеспечивавших его интимные свидания, – как, например, «квартир-дамой» Александра II впоследствии была Варвара Шебеко. Вот почему важно, откуда получена такая информация о прогуливавшемся под ее окнами Ланском; я правильно понял ваш вопрос?

В.К: Да, конечно, – хотя это и не единственный вывод, который следует из этого факта.

Н.П.: Я понимаю, и какое сомнение стоит за вашим вопросом. Да, действительно, в пушкинистике принято не доверять воспоминаниям Араповой, поскольку, стараясь доказать, что она является дочерью императора (в браке Натальи Николаевны с Ланским она была первым ребенком, рождение которого, скорее всего, и прикрывалось скоропостижной свадьбой), она допускала натяжки. Однако к ее воспоминаниям следует относиться дифференцированно: ведь там, где она сомневалась в полученной информации (особенно если она видела ее важность), она перепроверяла ее у других людей, стараясь быть объективной. Поэтому я не вижу основания сомневаться в достоверности и этого приведенного ею сообщения.

В.К.: Вероятно, здесь не менее важно учитывать и то, что Арапова фактически никогда не врала: она могла интерпретировать события в пользу версии ее царского происхождения, но она никогда не придумывала факты, которых не было.

Н.П.: Совершенно верно. Но ведь из признания достоверности этого факта следует, что Натали вешала лапшу на уши, рассказывая Пушкину байку про нечаянное свидание с Дантесом, про заламывание рук и страстные речи кавалергарда. А зная Пушкина, можно с уверенностью сказать, что он ни на секунду ей не поверил. Точно так же не поверили Наталье Николаевне и умные пушкинисты, прекрасно понимая, что имела место встреча с царем. Однако должен предупредить, что вы переоцениваете ее значимость. Важнее то, что этот факт логично встраивается в цепь событий и только в этом случае имеет то значение, которое вы подразумеваете.

В.К: То, что события вели именно к этому, из вашей книги следует неопровержимо. Но, в конце концов, дело ведь не в том, вел ли царь осаду, а в том, выдержала ли ее Наталья Николаевна.

Н.П.: Я бы сказал иначе: дело не в том, спала ли (или переспала) Наталья Николаевна с царем, а в том, давали ли она и император повод для сплетен и пушкинской ревности. Но судите сами. Пытаясь вырваться из ловушки камер-юнкерства, обязывающего его бывать на придворных балах с женой, 25 июня 1834 года Пушкин подает Бенкендорфу прошение об отставке. Царь в бешенстве и не просто отказывает, но заставляет забрать прошение с извинениями, натравив на Пушкина не только Бенкендорфа («позовите его, чтобы еще раз объяснить ему всю бессмысленность его поведения и чем все это может кончиться»), но и Жуковского, который пишет откровенно злую, грубую записку Пушкину.