Пушкин целился в царя. Царь, поэт и Натали
Шрифт:
А.Барков в своей книге «Прогулки с Евгением Онегиным» показал, что содержание стихотворения «Демон» (1823) с первых строк («В те дни, когда мне были новы Все впечатленья бытия…») отнесено далеко вглубь времени относительно 1823 года, когда Пушкин был всего три года знаком с Александром Раевским. Прототипом «демона» этого стихотворения не мог быть Раевский (как это утверждает Аринштейн), – так же как и прототипом героя начатого в том же году «Евгения Онегина», где цинизм Онегина хорошо согласуется с основным содержанием романа. Онегин – не только убийца друга, но и убийца поэта, в романе убийство на дуэли – важная метафора: посредственность – всегда убийца таланта. Увы, всем своим «творчеством» и поведением в нынешней ситуации наши пушкинисты эту онегинскую традицию продолжают. Не случайно же выступление Аринштейна по телевидению было таким откровенно злобным: «В наш век вседозволенности, когда в пушкиноведение вообще поперли все, кому не лень, могут создаваться самые бредовые теории».
К сведению господина Аринштейна, нынче и впредь ни Петракову, ни всем тем, кто захочет принять участие в исследовании жизни и творчества Пушкина, спрашивать дозволения у Аринштейна нет необходимости. Не имеет значения, каким образом человек зарабатывает себе на жизнь или в какой области трудится. Имеет значение только его компетентность: знание контекста быта и нравов пушкинского времени и умение анализировать пушкинские тексты. А в этом Петракову не отказать.
Он, в частности, и показывает в своей книге, что любовь Дантеса к Наталье Николаевне – миф, что так называемые письма Дантеса невозможно цитировать целиком ни в рамках общепринятой версии, ни в изложении версии Аринштейна. «О какой искренности в описании своих чувств к внезапно и навсегда покорившей его женщине («я готов был упасть к ее ногам и целовал бы их, если бы мы были одни») можно серьезно говорить, – пишет Петраков, – когда Дантес в том же письме, но на другой странице цинично пишет: «Однако не ревнуй, мой драгоценный, и не злоупотреби моим доверием: ты-то останешься навсегда, что же до нее – время окажет свое действие и ее изменит, так что ничто не будет напоминать мне ту, кого я так любил. Ну а к тебе, мой драгоценный, меня привязывает каждый новый день все сильнее, напоминая, что без тебя я был бы ничто".»
Совершенно очевидно, что письма были сфальсифицированы, чтобы оправдать поведение Дантеса, прикрывавшего императора; приходится удивляться лишь слепоте пушкинистов, углядевших в этих «письмах» искреннюю любовь.
Однако больше всего в этой истории борьбы с книгой Петракова меня удивило трогательное единодушие пушкинистов, как один сосредоточившихся на том, что «Наталья Николаевна не могла» и что «600-летний дворянин Пушкин не мог». Складывается впечатление, что это единодушие организовано – или, точнее, инициировано. А поскольку единственным печатным откликом на книгу Петракова была рецензия известного литературного критика Бенедикта Сарнова «Тамара ему, конечно, изменила» во 2-м номере журнала «Вопросы литературы» за этот год, то напрашивается вывод, что именно этим выступлением нашего теоретического литературного журнала и задан тон поведению пушкинистов. Хотя Сарнов – не пушкинист, зато журнал – академический, директор ИМЛИ Ф.Ф.Кузнецов – член редсовета журнала, а Сарнов – член редколлегии; пушкинисты могли ведь и прислушаться к этому почти официальному мнению.
Не иначе как все выступавшие по телевидению были введены в заблуждение словами и тоном следующего абзаца рецензии Сарнова:
«Только переживаемым нами сейчас всеобщим одичанием можно объяснить, что академику РАН могло взбрести на ум, будто… Александр Сергеевич Пушкин, такой, каким он был, с его дворянским чувством чести и дворянскими предрассудками, мог затеять такую хитро-мудрую (невольно напрашивается тут другой, более грубый эпитет) акцию по обгаживанию самого себя, – не то что даже просто замыслить этот иезуитский, макиавеллиевский розыгрыш, идея которого могла бы родиться разве только в больном мозгу какого-нибудь Свидригайлова…»
Между тем известно, что Сарнов баловался пародиями, он может и пошутить; например, иначе чем шуткой разве можно назвать слова Сарнова о том, что «Дантес, оказывается, искренне любил Наталью Николаевну»? Сарнов на голубом глазу поиздевался над нашими пушкинистами, а те восприняли его «рецензию» как «руководство к действию». Но ведь нельзя же всерьез принимать обвинение в советскости со стороны человека, который в советские времена в литературоведческих статьях для подтверждения своей лояльности советской власти цитировал Маркса и Ленина или писал рассказы о «всаднике с красной звездой», – ведь это было бы с его стороны верхом подлости! Нет-нет, я не могу поверить, что Сарнов на такое обвинение способен!
На самом деле Сарнов, как опытный пародист, просто написал свой текст от лица героя-литературоведа, в котором изобразил посредственного, злобного и завистливого литератора, пишущего рецензию на книгу Петракова. Лирический герой его критической статьи в «Вопросах литературы» (который и говорит «я» и «мне») думать не умеет, поэтому он просто набирает на две трети объема рецензии цитат из рецензируемой книги и других источников (этот прием называется «гнать строку»), после каждой второй цитаты вместо ответов на аргументы автора вставляет что-нибудь ироническое – ирония ведь хотя и не является аргументацией, зато всегда выглядит как свидетельство правоты; а в качестве аргументации в поддержку его «тезисов» и «версий» подливает в сатирический огонь своей пародии пафосу. На закуску он приводит цитату из Сергея Эйзенштейна, и все это завершает подчеркивающим омерзительность этого лирического героя пассажем о советскости автора рецензируемой книги.
Я снимаю шляпу перед этим героем-литературоведом, «затеявшим такую хитромудрую (невольно напрашивается тут другой, более грубый эпитет) акцию по обгаживанию самого себя» (далее – по тексту цитаты из «Тамары»). «Только переживаемым нами сейчас всеобщим одичанием» наших пушкинистов можно объяснить тот факт, что они приняли эту «мениппею» всерьез и во всеуслышание, с экранов телевизоров, поддержали наглую спекуляцию этого литературоведческого персонажа из постперестроечных времен!
Уже после публикации «Демонов» свою статью «Что Сарнов отбивает у статуи?» прислал в РК исследователь творчества Н.Кукольника из Таганрога Александр Николаенко (к сожалению, недавно скончавшийся), и газета опубликовала ее 15 сентября 2004 г.:
Во 2-м номере журнала «Вопросы литературы» за этот год Бенедикт Сарнов опубликовал статью «Тамара ему, конечно, изменила». В ней речь идет о недавно вышедшей книге академика Николая Петракова «Последняя игра Александра Пушкина». Сарнов не согласен с автором книги. Он считает, что знаменитое свидание Натальи Николаевны у Полетики не могло быть с Николаем I. Оскорбительные «дипломы рогоносца», полученные Пушкиным накануне дуэли, не могли быть написаны самим Пушкиным. Дантес не мог быть подставной фигурой, прикрывавшей связь жены Пушкина с Николаем. По мнению Сарнова все эти предположения, высказанные Петраковым в книге, не верны, потому, что Петраков по образованию и роду своей деятельности экономист, и к тому же не просто экономист, а экономист советский. И поэтому, считает Сарнов, он взялся не за свое дело.
Сарнов также утверждает, что фактов, подтверждающих выводы Петракова, нет никаких. Есть только соображения. Правда, сам Сарнов не утруждает себя доказательствами. Где, например, доказательства, что у Полетики состоялось свидание Натальи Николаевны с Дантесом? Их нет. Ведь это известно лишь со слов самой Натальи Николаевны. А что она должна была говорить мужу, если свидание действительно было с Николаем? Не иначе, как «вешать лапшу на уши».
Попытка «защитить Пушкина» (или его жену) такими средствами, по меньшей мере, безнравственна. Тем более что Сарнов, ссылаясь на «некоторые новые материалы, проливающие свет», не заметил (или сделал вид, что не замечает) давным-давно опубликованное.
Если мы обратимся к публикации в эмигрантском журнале статьи «Пушкин без конца» («Синтаксис», 1982, № 10), то заметим, что и раньше утверждалось, что «женский светский аристократический Петербург составлял личный гарем царя». [26] Солженицын, точно как и Сарнов сейчас, съязвил по этому поводу: «Да где же у нашего проницательного исследователя источники?» Свидетельств подобных нравов – множество. А один из самых достоверных источников лежит в Пушкинском Доме, и над его расшифровкой работал еще Б.Томашевский (об этих рукописях – чуть позже).
26
Здесь уместно привести обширную цитату из книги П.Е.Щеголева «Дуэль и смерть Пушкина» (М., 1987, с. 369–370), частично приводившуюся и Петраковым: «…Пушкина и ей подобные красавицы-фрейлины и молодые дамы двора – не только ласкали высочайшие взоры, но и будили высочайшие вожделения. Для придворных красавиц было величайшим счастьем понравиться монарху и ответить на его любовный пыл. Фаворитизм крепко привился в закрытом заведении, которым был царский двор. Наш известный критик Н.А.Добролюбов написал целую статейку о «Разврате Николая Павловича и его приближенных любимцев». «Можно сказать, – пишет он, – что нет и не было при дворе ни одной фрейлины, которая была бы взята ко двору без покушений на ее любовь со стороны или самого государя или кого-нибудь из его августейшего семейства. (Не по этой ли причине фрейлина Екатерина Гончарова к моменту скоропостижной и вынужденной для Дантеса свадьбы была уже два месяца как беременна? – В.К.) Едва ли осталась хоть одна из них, которая бы сохранила свою чистоту до замужества. Обыкновенно порядок был такой: брали девушку знатной фамилии во фрейлины, употребляли ее для услуг благочестивейшего самодержавнейшего государя нашего, и затем императрица Александра начинала сватать обесчещенную девушку за кого-нибудь из придворных женихов».
Конечно, такая характеристика грешит преувеличением (здесь Щеголев явно слукавил, какие уж тут преувеличения! – В.К.), но в основу положено правильное наблюдение. Уместно дать еще добавление: «Царь – самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках; если он отличает женщину на прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Особа, привлекшая внимание божества, попадает под наблюдение, под надзор. Предупреждают супруга, если она замужем; родителей, если она девушка, – о чести, которая им выпала. Нет примеров, чтобы это отличие было принято иначе, как с изъявлением почтительнейшей признательности. Равным образом нет еще примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли из своего бесчестья. «Неужели же царь никогда не встречает сопротивления со стороны жертвы его прихоти?» – спросил я даму, любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. – «Никогда – ответила она с выражением крайнего изумления. – Как это возможно?» – «Но берегитесь, ваш ответ дает мне право обратить вопрос к вам». – «Объяснение затруднит меня гораздо меньше, чем вы думаете; я поступлю, как все. Сверх того, мой муж никогда не простил бы мне, если бы я ответила отказом». Автор этого рассказа сообщает об одном любовном эпизоде Николая – его романе с фрейлиной Урусовой, которую он выдал в 1833 году замуж за князя Радзивилла.
Николай Павлович был царь крепких мужских качеств: кроме жены, у него была еще и официальная, признанная фаворитка, фрейлина В.А.Нелидова, жившая во дворце, но и двоеженство не успокаивало царской похоти; дальше шли «васильковые дурачества», короткие связи с фрейлинами, минуты увлечения молодыми дамами – даже на общедоступных маскарадах».
Известен единственный случай, когда фрейлина воспротивилась «ухаживаниям» высочайшей особы – для нее это кончилось плачевно: вскоре она умерла неожиданной и странной смертью. – В.К.
В эссе Ю.Дружникова «113-я любовь поэта» (1994 г.) прочтем: «…Брак с Ланским покрывал интимные отношения одинокой красавицы-вдовы с императором…». И тут же опять может последовать это сарновское: «А где же доказательства?» – В воспоминаниях Араповой (первый ребенок в браке Натальи Николаевны с П.Ланским). – Но они ведь недостоверны, потому что она считала себя дочерью Николая I? – и т. д. И получается то, что в математике называют: «дурная бесконечность».
Я не стал в поисках доказательств идти по пути, который в письме Анненкову в октябре 1852-го подсказывал Тургенев: «Лучше отбить статуе ноги, чем сделать крошечные не по росту». Под статуей Тургенев подразумевал Пушкина. И с тех пор, вплоть до сегодняшнего дня, все отбивают этой статуе, что хотят. А потом еще, как Сарнов, требуют доказательств, вместо того, чтобы искать их. Ведь за 170 лет успели уничтожить некоторые письма, закрыть архивы и куда-то передать их или что-то утерять, утратить и т. д.