Чтение онлайн

— Да нет, — непринужденно улыбнулась Наталья, глядя при этом не в глаза Александру, а куда-то чуть в сторону, словно бы мимо него. — Это я пошутила. Не бери в голову!

— Натали, — укоризненно покачал головой Пушкин, — я же вижу, что ты лукавишь! Что у тебя за секреты от меня, что за тайны? Неужели моя жена тайком от меня предается порочной страсти стихосложения?!

Он нахмурил брови, пытаясь придать своему лицу суровое выражение. Выглядело это так комично, что Наталья, мгновенно позабыв свое смущение, широко заулыбалась.

— Признавайся, несчастная! — еще сильнее нахмурился Александр, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

Его жена еще раз глубоко вздохнула, и лицо ее опять приняло смущенное и немного виноватое выражение.

— Признаюсь. Был такой грех, — растерянно развела она руками.

«Делай со мной что хочешь!» — как будто бы говорил весь ее вид. И Пушкин, разумеется, не удержался от того, чтобы сделать именно то, что ему больше всего хотелось — он прижал супругу к себе и поцеловал ее так крепко, словно это был их самый первый поцелуй.

— Идем к тебе, — сказал он через пару минут. — Покажешь мне, что ты сочинила?

— Ммм… нет. — Наталья выпрямилась, поправила растрепавшуюся прическу и неуверенно покачала головой: — Пока не покажу, Саша. Прости, но… нет, не сейчас.

— Ты что же, стесняешься меня? — удивился Александр.

Наталья не ответила, но даже в полумраке коридора стало видно, как ее лицо залилось румянцем. Пушкин попытался вспомнить, боялся ли он когда-нибудь показывать свои стихи друзьям или родным. Кажется, такого в его жизни не было вообще… Будучи совсем маленьким ребенком, он, когда ему удавалось срифмовать две фразы, тут же сообщал их нянькам, матери, дяде и вообще всем взрослым, которые оказывались в тот момент рядом с ним. Позже, в лицее, тоже сразу читал написанное кому-нибудь из друзей, а потом они и сами начали спрашивать у него, не сочинил ли он что-нибудь новое, и просить, чтобы он это прочитал. Так все и продолжалось до сих пор, с той лишь разницей, что в числе просивших у Александра новые произведения были теперь еще и издатели. Дать кому-нибудь почитать свою рукопись или продекламировать вслух стихотворение было для него самым обычным делом.

Но другие ученики лицея — это Пушкин хорошо помнил — нередко стеснялись делиться своими стихами. Из Кюхельбекера, например, их поначалу приходилось чуть ли не силой вытягивать! Значит, скорее уж, это его случай был необычным, а чаще всего авторы стихов не сразу решаются дать их кому-нибудь прочитать…

— Если ты не хочешь мне ничего давать — не надо! — поспешил он заверить окончательно растерявшуюся жену. — Пока не надо, но я надеюсь, когда-нибудь ты мне их все-таки покажешь?

— Да, наверное… — неуверенно пробормотала Наталья. — То есть… я не знаю… — Она посмотрела на Александра таким беспомощным взглядом, что ему захотелось навсегда прекратить этот разговор и забыть о ее стихах. Но он хорошо понимал, что уже никогда не забудет услышанного и не успокоится, пока не узнает, как и о чем пишет его любимая.

— Пойдем все-таки к тебе, — предложил Пушкин. — Я тебе обещаю ничего не спрашивать о стихах. Но если ты захочешь мне их прочитать…

— Знаю я тебя, ты об этом будешь каждый день спрашивать! — вздохнула Наталья. — Но я… я дам их тебе, только не сейчас, хорошо? Не торопи меня, дай мне время!

— Как ты скажешь, так и будет! — еще раз пообещал ей Александр. — Решайся, собирайся с духом — я подожду!

Мысленно он дал себе слово быть терпеливым и спрашивать жену о ее творчестве как можно реже. Ну, по крайней мере, очень и очень постараться быть терпеливым.

Глава XVII

В бальном зале пока еще было тихо. Вернее, там стоял привычный Наталье приглушенный гул множества голосов, но это было не в счет. Пушкина ждала, когда зал наполнится музыкой, в которой утонут все остальные звуки. Ждала терпеливо, зная, что впереди длинный вечер, много часов, когда она сможет наслаждаться танцем, погрузившись в него полностью и на время забыв обо всем на свете. Так бывало каждый раз, когда Наталья начинала вновь выходить в свет после рождения ребенка. За несколько месяцев сидения дома она успевала так соскучиться по музыке, движению и яркому свету, что готова была бегом мчаться на бал после первого же полученного приглашения. Александр, конечно, был недоволен, хмурился, упрекал ее в легкомысленном отношении и к детям, и к своему здоровью. Но оставаться дома в четырех стенах его супруга уже не могла. Она и так стала гораздо реже куда-то выезжать после того, как они потеряли одного ребенка. Первое время Наталья тогда вообще не выходила из дома и даже свою спальню покидала очень редко. Хотя сидеть в добровольном заточении и слушать, как за дверью лепечут и смеются старшие сын и дочь, с каждым днем становилось все невыносимее, и в конце концов Александр сам настоял, чтобы жена съездила к кому-нибудь в гости. Она съездила один раз, потом, через некоторое время, еще раз, и вскоре ее опять стали приглашать на рауты почти каждую неделю. Горе от потери неродившегося малыша не забылось, но стало потихоньку отходить на второй план, его затмевала радость общения с тремя живыми и здоровыми детьми. Еще через год детей стало четверо. На некоторое время Пушкина снова рассталась с музыкой и партнерами по танцам, но зато и радость от возвращения ко всему этому была еще сильнее. Хотя самым радостным для Натальи было то, что Александр больше не обижался на нее и не упрекал за любовь к танцам. Как-то незаметно все изменилось, и он стал лишь чуть снисходительно улыбаться, когда она собиралась на бал, а после ее возвращения с интересом расспрашивать о том, что там было и с кем она танцевала. Да и сам он теперь сопровождал ее на рауты чаще, делая это с большей охотой, чем прежде. Правда, с недавнего времени и Наталья не обижалась на мужа, если он не хотел никуда идти и предпочитал провести вечер, «скрючившись над своими рукописями».

Так было и в этот раз. Александр ждал ее дома, дети уже давно спали, и Пушкина с нежностью думала, как будет ехать к ним по ночным улицам после раута — ехать и ждать встречи с мужем, его объятий и поцелуев. Но это будет позже, а сейчас ее ждет музыка. Вот уже и музыканты взяли первые аккорды… Сейчас все начнется!

Наталья выпрямилась и оглядела ярко освещенный множеством свечей зал. Всюду были дамы в пышных шелковых платьях всех цветов и оттенков, всюду мужчины в черных фраках. Сразу три кавалера уже направлялись в ее сторону, собираясь пригласить первую красавицу столицы на первый танец. Раньше других к Пушкиной успевал князь Петр Вяземский — двое других могли обогнать его, только если бы побежали к ней бегом. Наталья с удовольствием приняла бы приглашение друга семьи, но в этот раз с сожалением была вынуждена ему отказать.

— Я обещала первый танец его величеству, — сказала она мягко, когда Вяземский остановился перед ней и приготовился поклониться. Петр Андреевич откланялся и отступил назад. Двое других желающих повести Наталью Пушкину в танце сами увидели, что к ней приближается император Николай, и остановились на полпути к ней. Наталья же вышла вперед и присела перед своим царственным кавалером в глубоком реверансе:

— Ваше величество…

Первые звонкие аккорды перешли в плавную мелодию вальса, и все приготовившиеся к танцу пары замерли в ожидании, пока самая главная пара сделает первый круг по залу. А пара эта уже двигалась под музыку, плавно, но быстро, точно выверяя каждый шаг, каждое движение. Первый человек в государстве и первая красавица. Два превосходных танцора. Идеальное чувство такта, безупречная грация. На то, как они кружатся в вальсе, можно было смотреть бесконечно.

И на них смотрели. Даже после того, как на середину зала вышли другие пары, вальсирующие не менее красиво и грациозно, большинство оставшихся возле стен гостей продолжали любоваться именно Николаем I и Натальей Николаевной Пушкиной. А они танцевали, старательно делая сложные фигуры, и со стороны казалось, что оба увлечены только вальсом, что они полностью отдались музыке, сосредоточились на ритме и не замечают больше ничего вокруг. Если же кто-нибудь из зрителей все-таки замечал, что Николай Павлович и Наталья время от времени обмениваются быстрыми фразами, они решали, что император и знаменитая красавица просто говорят друг другу какие-нибудь любезности. Да и о чем еще мог беседовать царь с одной из дам, пусть даже очень известной в обществе? Тем более что оба разговаривали с обычными светскими улыбками на лицах.

И только сама Наталья Пушкина и ее царственный кавалер знали, что их разговор был очень далек от приятного обмена комплиментами. Содержание этой беседы с каждой минутой становилось все более тягостным для них обоих.

— Я не понимаю вас, ваше величество, — с трудом удерживая на лице любезную улыбку, пыталась объясниться Наталья. — В чем вы меня обвиняете? Что я делаю не так?

— Да, вы действительно неправильно меня поняли, Наталья Николаевна. — Императору тоже непросто было подбирать слова, но внешне он оставался невозмутимым. — Ни один человек в здравом уме не может ни в чем вас обвинить! И я, разумеется, уверен, что вы ни в чем не виноваты. Но не все люди умны, и не все добры, вы же не будете с этим спорить? Многие верят самым абсурдным слухам и сплетням, многие хотят в них верить, потому что привыкли думать дурно обо всех вокруг.

— Но что же, что плохого можно подумать обо мне? Разве я давала для этого хоть малейший повод?!

— Ни минуты не сомневаюсь, что специально вы никакого повода для злословия не давали, Наталья Николаевна. Но еще раз повторяю вам: для некоторых людей сама ваша красота и сам ваш образ жизни могут стать таким поводом. И таких людей, увы, немало. А вы иногда ведете себя так, что они еще сильнее утверждаются в своем дурном мнении о вас. Вы это делаете невольно, разумеется, но для тех, кто распространяет слухи, это не имеет значения, понимаете?