Пушкин и Гончарова. Последняя любовь поэта
Шрифт:
Вот и теперь — Таша подбежала к Екатерине, и сестра сразу же «погасла», сделалась тусклой и неприметной.
— Мы идем, идем! — бегом бросилась в коридор младшая Гончарова, и оба брата, задув свечу на столе, степенно последовали за ней.
Таша бежала все быстрее и быстрее, пролетая мимо закрытых дверей гостиной, столовой и других комнат, торопясь поскорее оказаться внизу, на улице, а потом и в экипаже.
— Натали! Тише! — испуганно окликнула ее шедшая позади Екатерина.
Девушка вздрогнула и остановилась так резко, что едва не поскользнулась на начищенном паркете. Впереди была еще одна дверь, из которой пробивалась узкая полоска света. Таша, только что беспечно и довольно шумно мчавшаяся вперед, покосилась на эту дверь и на цыпочках прокралась мимо нее, вздрагивая от каждого скрипа половиц под ногами. Катя, Иван и Сергей шли за ней так же тихо и осторожно. И лишь после того, как эта страшная дверь осталась позади, все четверо снова ускорили шаг и почти бегом выскочили на лестницу.
Там обе сестры вздохнули с нескрываемым облегчением. Таша особенно громко — мысль о том, что она могла привлечь своим топотом внимание запершегося в своем кабинете отца, приводила ее в ужас. Если бы он услышал шум и если бы это случилось в тот момент, когда он был не в духе, никакого бала, скорее всего, не было бы… А потом ей, как виновнице скандала, досталось бы еще и от матери…
«Ничего, все ведь прошло, папа не вышел! — попыталась она успокоить себя, спускаясь по ступенькам. — Наверное, он спит, а может, о чем-то крепко задумался… Неважно — главное, что ему сейчас не плохо!» Таша вспомнила, как кричал на нее отец, если она оказывалась рядом с ним в неподходящий момент, вспомнила его до неузнаваемости искаженное гневом лицо и тяжелый запах крепкого вина и опять вздрогнула. Как она могла об этом забыть?! Нет, больше она никогда не будет бегать по коридору второго этажа! И по всему остальному дому — тоже!
Наталья Ивановна Гончарова и ее старшая дочь Александрина ждали остальных у входной двери, уже одетые в шубы и с муфтами в руках. Мать бросила на Ташу подозрительный взгляд, словно ища, в чем бы ее упрекнуть, но так и не нашла для этого никакого повода. Сама Таша тем временем уже торопливо зашнуровывала старые зимние ботинки. Рядом с ней стояла горничная, державшая наготове ее короткую пушистую шубку.
— Ну, все? Готовы наконец? — Наталья Ивановна грозно обвела взглядом дочерей и старшего сына.
Таша проворно выпрямилась, сунула руки в рукава шубы и встала рядом с сестрами. Иван и Екатерина тоже были уже одеты, и мать, удовлетворенно кивнув, шагнула к услужливо распахнутой перед ней двери. Старшие дети потянулись за ней, улыбаясь на прощание остающемуся дома Сергею.
На улице было не слишком холодно, и выпавший утром снег начал подтаивать. Таша сделала несколько шагов к экипажу и почувствовала, как в ботинках начинает хлюпать холодная вода. Она зябко поежилась и с испугом подумала, что обувь у нее старая и до конца зимы может совсем развалиться. Да и бальные туфли не многим лучше! Чего доброго сегодня не выдержат такого сурового «испытания», как несколько часов танцев… «Как бы не пришлось, как в прошлый раз, просить кого-нибудь одолжить свои запасные туфли!» — вздохнула про себя Гончарова, вспоминая один из званых вечеров, на котором доставшаяся ей от старших сестер обувь начала рваться во время танца. Тогда ее выручила Катя Долгорукова, согласившаяся на время нескольких танцев поменяться с ней туфлями и посидеть в диванной, пока Таша танцевала. Но как же неудобно чувствовать себя обязанной! А сегодня на балу может и не оказаться никого из близких знакомых, которые могли бы помочь ей в случае чего…
Эта мысль не давала ей покоя, пока она не поднялась в экипаж и не устроилась рядом с Александрой. На обшитом мехом сиденье было тепло, и Ташина тревога сменилась более приятными чувствами. Она ехала на бал, до начала танцев осталось совсем немного, и это было так прекрасно, что даже прохудившиеся ботинки не могли испортить праздничное настроение.
Лошади, понукаемые кучером, звонко заржали, и экипаж тронулся. Таша выглянула в окно и залюбовалась заснеженной улицей. Искрящийся в слабом газовом свете снег больше не был холодным и мокрым, из окна кареты он казался романтичным и нежным…
Глава III
Россия, Москва, Тверской бульвар, 1828 г.
В бальном зале уже собралось не меньше двух десятков гостей, но пока еще в нем было прохладно и совсем не душно. Таша, как обычно, вошла последней, пропустив вперед мать, брата и сестер, поздоровалась с хозяином дома танцмейстером Йогелем и огляделась, выискивая знакомые лица и улыбаясь привычной, выученной еще в детстве светской улыбкой. Правда, через мгновение улыбка стала искренней — юная Гончарова увидела сразу трех приятельниц, которые вместе с ней учились танцам у Петра Йогеля, а потом и еще нескольких его теперешних учениц, с которыми она познакомилась на прошлом балу. Катя и Александра уже спешили к ним с радостными возгласами, и Таша присоединилась к сестрам. Взаимные реверансы и обмен самыми любопытными слухами заняли почти четверть часа. К щебечущим барышням то и дело подходили вновь прибывшие гостьи, и каждая из них стремилась обняться и поделиться интересными новостями с подругами. Сестры Гончаровы, впрочем, больше молчали и слушали других, лишь изредка вставляя в разговор пару-тройку слов. Их знакомые, уже привыкшие к немногословию девушек, в последнее время все реже обращались к ним в разговоре, удостаивая всех троих лишь поверхностными вежливыми взглядами. Таше казалось, что большинство из них не верят, что она и ее сестры могут сказать что-нибудь умное или интересное, и порой ей очень хотелось разубедить в этом своих приятельниц. Но достаточно было ей заметить строгое лицо наблюдавшей за ней матери, стоявшей чуть в стороне, и девушка мгновенно опускала глаза, не решаясь вставить в разговор ни слова. У нее не было уверенности, что какая-нибудь сказанная ею фраза не рассердит старшую Наталью Гончарову.
Впрочем, Таша не слишком расстраивалась из-за невозможности поддержать беседу на званом вечере. «На балу надо танцевать, они для этого придуманы!» — говорила она себе каждый раз, с нетерпением ожидая, когда соберутся все приглашенные и зазвучит музыка. С первым аккордом, с первым реверансом, сделанным пригласившему ее кавалеру, она могла перестать оглядываться на родителей и старших сестер и не думать о том, все ли делает правильно.
Теперь она тоже с тщательно скрываемым нетерпением ждала, когда начнется первый танец. Но время шло, а в зал все входили новые знакомые, с которыми нужно было здороваться и раскланиваться. В этот день у господина Йогеля собралось особенно много гостей, и Таше даже показалось, что он и сам немного растерялся, приветствуя каждого появляющегося в зале. «Должно быть, он думал, что многие не поедут на бал в такую холодную погоду, и поэтому позвал больше знакомых, — пришло в голову юной Гончаровой. — А приглашенные явились все. И неудивительно! Сидеть в такой противный снежный вечер дома совсем тоскливо, лучше уж померзнуть немного, зато потом весь вечер веселиться!» И она вновь набралась терпения, уверенная, что уже совсем скоро в особняк Йогеля приедет последний гость, и долгожданное веселье начнется.
Но пока гости, словно нарочно, продолжали прибывать, и хозяин особняка все быстрее передвигался по залу от одной группки приглашенных к другой. Таша с любопытством следила за бывшим учителем. Ей хотелось, как это обычно бывало на его балах, расспросить его о теперешних учениках и услышать, что раньше у него были гораздо более способные подопечные, а она, Наталья Гончарова, была лучшей из всех. Петр Йогель, правда, говорил это всем барышням, которые занимались у него танцами, и Таша об этом знала, но ей все равно очень нравилось слушать его похвалы. Они всегда звучали так искренне, что она не сомневалась: он действительно считал всех своих учениц самыми способными и старательными. С не меньшим желанием ждали комплиментов от учителя и старшие сестры Гончаровы, тоже время от времени пытавшиеся поймать его взгляд. Но в этот вечер бывших учениц Йогеля ждало разочарование — танцмейстеру было совсем не до них. Он спешил уделить хоть немного внимания каждому из вновь прибывших, а Гончаровым пришлось занимать разговором других когда-то учившихся вместе с ними танцевать девушек. Беседа, как обычно, вертелась вокруг погоды, предстоящих танцев и новых туалетов проходивших мимо по залу дам. Это было не слишком интересно Таше, Александрине и Кате, но зато в таких разговорах они точно не смогли бы случайно ляпнуть что-нибудь неподобающее. А значит, можно было, несмотря на то что Наталья Ивановна Гончарова держалась поблизости и ловила каждое произнесенное дочерьми слово, не только молчать, мило улыбаясь собеседницам, но и вставить в разговор фразу-другую. Чем все три сестры с энтузиазмом и занялись.
— В Лондоне прошлым летом стали украшать шляпы яркими лентами, — рассказывала Екатерина Долгорукова, еще недавно вместе с Ташей разучивавшая сложные движения мазурки. — Из атласа, разных цветов — красными, синими, бордовыми… Очень бы хотелось, чтобы весной эта мода пришла и к нам!
— Яркими атласными? — Александра Гончарова с сомнением поджала губы. — Как-то это слишком вызывающе должно выглядеть, разве нет? Если платье светлое, а лента красная или синяя…
— Нет, ты меня не поняла. Все еще пестрее! — улыбнулась в ответ Долгорукова. — Светлое платье, и на шляпке красная, синяя и еще какая-нибудь лента. По-моему, это красиво!
— Не думаю, — покачала головой Екатерина Гончарова. — Такая пестрота — это должно быть чересчур вульгарно.
Они с Сашей повернулись к младшей сестре, и Таша, чувствуя на себе внимательный взгляд матери, развела руками:
— Да, это излишне ярко. Я бы такую шляпку не надела.
— Ну и зря, летнюю шляпу яркость не испортит! — стояла на своем Долгорукова.
Младшая Гончарова в ответ только вздохнула и сделала вид, что оглядывает зал в поисках еще кого-нибудь из знакомых. На самом деле девушке нужно было увидеть мать, не вызывая у нее подозрений. Эта хитрость ей удалась; скользнув взглядом по стоявшей в двух шагах от нее Наталье Ивановне, Таша с облегчением заметила, что та улыбается, и выражение лица у нее самое что ни на есть благодушное. Она была довольна своими дочерьми, те в разговоре о шляпках не сказали ничего «неправильного», с ее точки зрения. Можно было вести беседу дальше, не опасаясь, что потом, дома, мать будет отчитывать их за неподобающие благовоспитанным барышням речи.
К их компании присоединилось еще несколько бывших учениц Йогеля, и девушки продолжали обсуждать модные вещи. Таша, к которой никто больше не обращался напрямую, слушала разговор молча, время от времени кивая в знак согласия со своими старшими сестрами. А перед глазами у нее были английские шляпки — с длинными разноцветными лентами, алыми, оранжевыми, небесно-голубыми… такими яркими и красивыми! Она прошлась бы летом в такой шляпке по набережной или по аллеям родительских имений. С огромным удовольствием прошлась бы! Но это решительно невозможно. Даже если весной английская мода доберется до Москвы, носить «пестрое и вульгарное» ей никто не позволит.