Пушкин и императрица. Тайная любовь
Шрифт:
возвращается поэт к началу своей жизни – Лицею и образу «Жены», смотревшей за «Школой» в терцинах Болдинской осени. (1830 г.)
Как уже отмечалось в первой главе «Хранитель тайных чувств», обожествление возлюбленной – прием, неразрывно связанный с символизацией: Беатриче и Лаура – реальные женщины и одновременно символы возвышенных понятий, духовного совершенства. В «Марии» видел «мира совершенство» и юный «Козак», отвергнутый героиней «Полтавы».
17
«…Звук ее голоса мог очаровать самого равнодушного человека, – вспоминает гр. Растопчин. – Она обладала чрезвычайно приятным мягким голосом, который вкрадывался в душу. Екатерина называла ее сиреной»., «…Голос Елизаветы Алексеевны, – пишет Дараган, – имел весьма приятную мелодичность. Какая-то особенная доброта, кротость и мягкость слышались в нем». («Русская старина», 1884 г., т. XLIV, с. 380, ноябрь, Шильдер, «Александр I», т. I, с. 78, Н. М. Послесловие.)
В 1836 г. в «Примечаниях» к Записке Карамзина «О древней и новой [18] России» (1811 г.) поэтическая фразировка «Посвящения»: «узнай по крайней мере звуки» – вошла в прозу памяти Карамзина – почитателя и друга Елизаветы Алексеевны: «Они услышат если не полную речь великого нашего современника, – пишет Пушкин, – то по крайней мере звуки его умолкнувшего голоса».
Исходя из всех вышеприведенных факторов, поэтику варианта «Посвящения» («Твоей младенческой души») нужно искать в стороне от столбовой дороги, и именно в «святыне»: звук речей Той, кому посвящена поэма – умолк, но ее бессмертная младенческая душа подобна образу спеленатого младенца иконографии «Успение богородицы», которую принимает Христос.
18
Как известно, брак Александра I и Елизаветы Алексеевны, оборванный связью Александра с М. Нарышкиной, к концу жизни, то есть «на закате дней» – был возобновлен. Таким образом, Е. А., подобно героине «Метели», вышла вторично замуж за своего супруга.
«Ты богоматерь, нет сомненья…» – пишет Пушкин в 1826 г. Отсюда и мольбы «Рыцаря бедного» – «Деве Марии»: «Он имел одно виденье в первой юности своей» (то есть в Лицее). Отсюда и рисунки – облаченного в средневековые латы (!) юного «козака» в рукописи «Полтавы». (Ср. образ «Рьцаря бедного», прославляющего «Свет небес, святую Розу» Лицея.)
Итак, поэма обращена к утраченной «стихородице» – Музе Пушкина?
2. «МАЗЕПА»
Сей ангел, сей надменный бес…
Отвечая критикам «Полтавы», Пушкин признает: «[…] заглавие поэмы ошибочно, и что, вероятно, не назвал я ее «Мазепой», чтобы не напомнить о Байроне, справедливо, но тут была и другая причина: эпиграф. Так и «Бахчисарайский фонтан» в рукописи назван был гаремом, но меланхолический эпиграф, который, конечно, лучше всей поэмы, соблазнил меня» (XI, 159).
Итак, в рукописи поэма называлась «Мазепа».
Второе: «меланхолический» эпиграф из Байрона сопряжен, по какой-то ассоциации, с эпиграфом из Саади: «Многие, как и я, посещали сей фонтан… иных уж нет – иные странствуют далече». – Ср. финал «Онегина»
Иных уж нет, а те далече,Как Сади некогда сказал.Обратимся вновь к авторским комментариям «Полтавы».
«…Прочитав в первый раз в «Войнаровском» сии стихи:
Жену страдальца КочубеяИ обольщенную их дочь, —Я изумился, как мог поэт пройти мимо столь страшного обстоятельства». Как известно, поэма Рылеева вышла в свет в начале 1825 г. Пушкин прочел ее 9 апреля 1825 г., о чем писал Вяземскому из Михайловского.
В 1830 г. в «Опровержениях на критики и замечаниях» читаем о Мазепе далее: «Однако ж какой отвратительный предмет! Ни одного доброго, благосклонного чувства… Сильные характеры и глубокая трагическая тень, набросанная на все эти ужасы, вот что увлекло меня».
Итак, не Полтавская битва и не Петр I увлекли Пушкина. Чью же «глубокую трагическую тень, набросанную на все эти ужасы», видел поэт, создавая поэму?
Как известно, историческая наложница гетмана – Матрена Чуйкевич – благополучно возвратилась из ссылки. В заключительных же стихах «Полтавы» мы читаем:
Но Дева грешная – преданьяО ней молчат – ее страданья,Ее судьба, ее конецНепроницаемою мглойОт нас закрыты…Как видим, вопреки исторической Матрене Чуйкевич и жизненным фактам М. Волконской, Пушкинской «Марии» нет в живых, и обстоятельства ее кончины сокрыты от современников.
Вернемся к эпиграфам «Полтавы». Первый эпиграф из «Мазепы» Байрона:
«Мощь и слава войныВероломные, как и люди, их суетные поклонники,Перешли на сторону торжествующего царя» —вошел в первое издание поэмы.
Второй, оставшийся в рукописи, был более объемен:
«Пока день, более мрачный и страшный,И более памятный годНе предадут кровопролитию и позоруЕще более могущественное войско и болееНадменное имя.Толчок для одного – удар молнии для всех».Выбор эпиграфов для «Полтавы» говорит о том, что Пушкина в 1828 г. волновали определенные ассоциации: более памятный год – то есть не 1712, а 1812-й, и не 1725 – год смерти Петра, а 1825 – год смерти Александра I («толчок для одного – удар молнии для всех») – то есть 1826 г. Именно поэтому на полях рукописи «Полтавы» – виселицы с повешенными декабристами.
[…] И новый царь, суровый и могучий,На рубеже Европы твердо стал,И над землей сошлися новы тучи,И ураган их…Приведенные стихи «Лицейской годовщины» 1836 г. оборвались рыданиями поэта…
Но «суетных поклонников» нового царствования уже не интересовали Наполеон и Александр I, а тем более войны Карла ХП, и потому «Полтава» – «самое оригинальное» произведение Пушкина – не имело успеха. Точно так же, как «Онегин и весь его причет надоели публике», по словам Пуш-кина. (Предисловие к VII гл. «Евгения Онегина» 1827 г.)
Но в Европе думали иначе. В Англии – «отечестве карикатуры и пародии» – через несколько месяцев после выхода в свет 2-го издания «Полтавы» – в 1832 г. – современники увидели скотчи Л. Бродли «Mazeppa», вновь напомнившие о «Байроне и предметах важных»: привязанный к лошади – «Реформе» «Мазепа», споткнувшись о дерево «Западных интересов», – падает в «Революционный поток»…
Для передовых умов России эти смелые карикатуры на Георга IV, без всяких усилий, вызывали аналоги царствования Александра I: невыполнение обещаний 1801 г. – реформ, «Западные интересы» – «Священного союза» 1815–1821 гг. повлекли Александра в «Революционный поток» движения декабристов. Открытие «несчастного заговора» Бошняком и другими предателями заставило Александра I отречься от престола в тайном завещании. Его «бегство» в Таганрог и неожиданная смерть вызвали трагическое 14 декабря – то есть более «мрачный день», «более памятного года».
Именно по этому совмещению событий Пушкин, говоря об эпиграфе к «Полтаве» из Байрона, напоминает читателям «меланхолический эпиграф» «Бахчисарайского фонтана» и финальные строки VIII гл. «Онегина».
Итак, «отвратительный предмет» – образ Мазепы и «глубокая трагическая тень» «обольщенной дочери» – истинный сюжет пушкинской поэмы.
Но кого же видел поэт под «трагической тенью»? Откроем рукопись 1-й песни. Возле мыслей Кочубея о Марии и сватовстве Мазепы: «Возможно ль? На закате дней Он вздумал быть ее супругом», – мы узнаем профиль юной «Марии» – «списанный» с портрета Елизаветы Алексеевны работы Виже Лебрен 1801 г. – то есть года убийства Павла I, и Александр был в числе заговорщиков.