Пушкин и императрица. Тайная любовь
Шрифт:
Рассмотрим портрет «Мазепы».
На л. 92 возле стихов: «Владыка буйных казаков. Седой начальник той страны Мазепа…» – Пушкин рисует отвратительного извивающегося червя с головой лебедя. Что этот «змий» – «портрет» Мазепы, – удостоверяет финал I песни:
Мария, бедная Мария,Цветок украинских полей,Не знаешь ты, какого змияЛаскаешь на груди своей…На вопрос Мазепы – кто ей дороже: отец или супруг? – Мария отвечает:
Ах, полно, полно – невозможно —Ты искуситель… [19]19
Валишевский К.. «Сын Екатерины», с. 518. (Воспоминания Лобанова-Ростовского.) Как известно, Александровскую колонну венчает скульптура ангела с чертами лица Александра I, давящего крестом змею. Это «неприличие», по словам Пушкина (см. дневниковую запись 1834 г.), могло бы исправить «открытие богадельни». Тем самым поэт отсылал современников к памяти Е.А.: в доме братьев Дорофеевых, где она почила, была открыта богадельня.
Любопытно, что так же думает Татьяна об Онегине:
Кто ты – мой ангел ли хранительИли коварный искуситель?…………………………..…………………………..Везде, везде перед тобойТвой искуситель роковой, —разрешает ее сомнения Пушкин.
Как ни странно, но и Евгений также назван «червем»:
Чтоб червь презренный, ядовитыйТочил лилеи (!) стебелек…Все это значило, друзья,С приятелем стреляюсь я.«Приятелем», как известно, Пушкин именовал в письмах к друзьям царя Александра I.
Читаем стихи «Полтавы» далее:
Но гетман, старец добродушный,Дремал в бездействии, —отсылающие нас к характеру «Алеко», герою поэмы «Цыганы»: «Но он беспечно под грозою И в ведро ясное дремал» (в 1814 г. Александр I заснул под стенами Парижа в тот момент, когда ему надо было принять капитуляцию, в 1801 г., в ночь отцеубийства на 12 марта Александр I, по свидетельству П. Гесслер, также спал глубоким сном), – и к известным строкам X, сожженной главы. «Онегина»: «Наш царь дремал».
Беспечность «Алеко» вошла в образ «Мазепы» как обычность его характера:
Храня беспечность обычайну,Народный ропот наблюдал,Спокойно правил он УкрайнуИ равнодушно пировал.(Ср. «И пуще царь пошел кутить», X глава «Евгения Онегина».)
Случайны ли все эти «странные сближения», эти автореминисценции, объединяющие столь различных героев разных поэм?
То есть налицо мифологическая структура поэтики: в мифе все персонажи обладают способностью взаимозаменяемости, их сущность легко переливается, перемещается в другие лица.
То, что с точки зрения немифологического сознания различно, расчленено – в мифе выступает как вариант (изоморф) единого персонажа, события.
Как известно, Пушкину предъявляли обвинения в том, что все герои поэм у него – «уголовные преступники». Да, все – кроме одного: «Езерского». Полемизируя с будущими критиками «Езерского»: «свищите мне, кричите brаvо! Не буду слушать ничего. // Имею право Героем краткого романа избрать соседа своего» – то есть бедного, доброго поэта, – Пушкин, противопоставляя Езерского прежним героям поэм, дает такие комментарии образов:
Хоть не похож он на Цыгана,Хоть не убийца он – (то есть не «Алеко»)Не белокурый мизантроп (!)С разочарованной душой,С полудевичьей красотой,То есть на «Онегина», который —
Из уборной выходил,Подобно ветреной Венере,Когда надев мужской наряд,Богиня едет в маскарад,Не чалмоносный кровопийца, —то есть на «Хана Гирея», опустошающего «набегами» своих соседей, героя «Бахчисарайского фонтана», «На ренегата-усача» – то есть на «Мазепу», который, по словам Пушкина, «за дерганье усов мстить не станет».
«Ничто так не враждебно истине, как недостаточное ее различение», – напоминает Пушкин, цитируя «Размышления о французской революции» Э. Берка.
Комментируя «Цыган», исследователи уверяют читателей, что в «Алеко» – убийце свободолюбивой Земфиры (?) – Пушкин имел в виду себя: «[…]в образе Алеко выражены чувства и мысли автора. Недаром Пушкин дал ему свое собственное имя (Александр)». И далее так определяют поэтику «Цыган»: «посторонние образы – стихи о беззаботной птичке, рассказ об Овидии…».
Но «посторонние» стихи о птичке и являются как раз развернутой метафорой образа «перелетного» «Цыгана» – Алеко:
Птичка божия не знаетНи заботы, ни труда…Подобно птичке беззаботнойИ он, изгнанник перелетный,Гнезда надежного не зналИ ни к чему не привыкал,Ему везде была дорога.Ср.: «… враг труда Над нами властвовал тогда» X глава «Евгения Онегина».
«Пушкин, как и его герой, жил в таборе», ~ приводит другой довод С. М. Бонди.
Но и Александр I, как известно, также «кочевал» – путешествовал по Бессарабии в 1818 г. (см. Шильдер, Ш том, с. 46).
Что же касается «постороннего рассказа об Овидии» – то исследователь поэмы упускает тексты послания Пушкина «К Овидию» и послания «К Гнедичу», – где ясно проводятся параллели судеб изгнанного Августом (то есть Александром I) Овидия – и поэта Пушкина:
Не славой – участью я равен был тебе…(«К Овидию»)«В стране, где Юлией венчанный / И хитрым Августом изгнанный // Овидий дни свои влачил» – так же, как и Пушкин в Молдавии.
«Цыганы», – комментирует далее С. Бонди, – является поэтическим выражением мировоззренческого кризиса Пушкина. Заменить эти отвлеченные, туманные идеалы какими-либо реальными, связанными с общественной жизнью, Пушкин еще не умеет.
Думается, что С. М. Бонди и его последователи так же не поняли образного строя «Цыган», как ошибочно прочли образ Алеко друзья Пушкина – Рылеев и Вяземский: «Оставь нас страшный человек – Ты для себя лишь, хочешь воли», – таков приговор Алеко, вложенный поэтом в уста старого Цыгана:
Мы не неволим, не казним,Но жить с убийцей не хотим… —о чем и говорит Пушкин, комментируя образ Алеко и других героев поэмы в «Езерском».
[…] Исполнен мыслями златыми,Непонимаемый никем,Перед распутьями земнымиПроходишь ты уныл и нем.Глупец кричит: «Сюда, сюда!Дорога здесь…»Трагическая горечь этих строк «Езерского» о непонимании образной системы поэта перекликается с мыслями «Опровержений на критики»: «[…] Покойный Рылеев негодовал, зачем Алеко водит медведя. Вяземский повторил то же замечание (Рылеев просил меня сделать из Алеко хоть кузнеца, что было б не в пример благороднее…) Правда, тогда не было бы и всей поэмы».