Пушкин. Духовный путь поэта. Книга первая. Мысль и голос гения
Шрифт:
Масштаб его мышления без преувеличения исключителен для своего времени. Именно он, Пушкин, раздал точные и правдивые характеристики и времени, и своим друзьям-декабристам, и самодержавию российскому, и русскому маленькому человеку, и увидел неизбывный конфликт русской государственности с отдельным Я и всей махиной российского самодержавия (как бы впоследствии она ни называлось – СССР, постсоветская Россия и пр.). Данная матрица, открытая и зафиксированная поэтом, никуда не исчезла, она продолжает действовать и сейчас как известный культурный и исторической архетип русского человека.
1 декабря 1826 г. В. П. Зубкову. Из Пскова в Москву. Перевод с франц.
Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, т. е. познать счастье. Ты говоришь мне, что оно не может быть вечным: хороша новость! Не личное мое счастье заботит меня, могу ли я возле нее не быть счастливейшим из людей, – но я содрогаюсь при мысли о судьбе, которая, быть может, ее ожидает – содрогаюсь при мысли, что не смогу сделать ее столь счастливой, как мне хотелось бы. Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья.
В этом письме любопытно даже не то, что он пишет о своем неудавшемся сватовстве к сестре жены В. Зубкова, своей однофамилице, Софье Федоровне Пушкиной, но важна самохарактеристика поэта, высказанная в чрезвычайно определенных выражениях. Такой психологический автокомментарий мало где еще встречается у Пушкина.
1828
14 июня 1828 года. Н. М. Языкову. Из Петербурга в Дерпт.
Стихов, ради Бога, стихов! Душа просит…
Вторая половина (не ранее 17) августа 1828 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. (Черновое).
Вследствие высочайшего повеления господин обер-полицмейстер требовал от меня подписки в том, что я впредь без предварительной обычной цензуры…. Повинуюсь священной для меня воле; тем не менее прискорбна мне сия мера. Государь император в минуту для меня незабвенную изволил освободить меня от цензуры, я дал честное слово государю, которому изменить я не могу, не говоря уже о чести дворянина, но и по глубокой, искренней моей привязанности к царю и человеку. Требование полицейской подписки унижает меня в собственных моих глазах, и я, твердо чувствую, того не заслуживаю, и дал бы и в том честное мое слово, если б я смел еще надеяться, что оно имеет свою цену. Что касается до цензуры, если государю императору угодно уничтожить милость, мне оказанную, то, с горестью приемля знак царственного гнева, прошу Ваше превосходительство разрешить мне, как надлежит мне впредь поступать с моими сочинениями, которые, как Вам известно, составляют одно мое имущество..
Надеюсь, что Ваше превосходительство поймете и не примете в худую сторону смелость, с которою решаюсь объяснить…
Август – первая половина октября 1828 г. Е. М. Хитрово. В Петербурге. Перевод с франц.
Боже мой, сударыня, бросая слова на ветер, я был далек от мысли вкладывать в них какие-нибудь неподобающие намеки. Но все вы таковы, и вот почему я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки! С ними гораздо проще и удобнее….
Хотите, я буду совершенно откровенен? Может быть, я изящен и благовоспитан в моих писаниях, но сердце мое совершенно вульгарно, и наклонности у меня вполне мещанские. Я по горло сыт интригами, чувствами, перепиской и т. д. и т. п. Я имею несчастье состоять в связи с остроумной, болезненной и страстной особой, которая доводит меня до бешенства, хоть я и люблю ее всем сердцем. Всего этого слишком достаточно для моих забот, а главное – для моего темперамента.
Середина ноября 1828 г. А. А. Дельвигу. Из Малинников в Петербург.
Здесь мне очень весело. Прасковью Александровну я люблю душевно; жаль, что она хворает и все беспокоится. Соседи ездят смотреть на меня, как на собаку Мунито; скажи это графу Хвостову… На днях было сборище у одного соседа; я должен был туда приехать. Дети его родственницы, балованные ребятишки, хотели непременно туда же ехать. Мать принесла им изюму и черносливу и думала тихонько от них убраться. Но Петр Маркович их взбудоражил, он к ним прибежал: дети! Дети! Мать вас обманывает – не ешьте черносливу; поезжайте с нею. Там будет Пушкин – он весь сахарный, а зад его яблочный, его разрежут и всем вам будет по кусочку – дети разревелись; не хотим черносливу, хотим Пушкина. Нечего делать – их повезли, и они сбежались ко мне облизываясь – но увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили…
Чудесное письмо, в котором Пушкин предстает брызжущим весельем, шуткой, игривым, открытым жизни, большим выдумщиком.
1830
января 1830 г. А. Х. Бенкендорфу. Петербурге. Перевод с франц.
Генерал,
Явившись к вашему превосходительству и не имев счастья застать вас, я приемлю смелость изложить вам письменно просьбу, с которой вы разрешили к вам обратиться.
Покамест я еще не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же, если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством.
Осмелюсь ли еще утруждать вас? В мое отсутствие г-н Жуковский хотел напечатать мою трагедию, но не получил на то формального разрешения. Ввиду отсутствия у меня состояния, мне было бы затруднительно лишиться полутора десятков тысяч рублей, которые может мне доставить моя трагедия, и было бы прискорбно отказаться от напечатания сочинения, которое я долго обдумывал и которым наиболее удовлетворен.
Стоит только вообразить, если бы правительство Николая I решило сослать подальше Пушкина и именно в Китай – чтобы было бы с ним и со всей русской литературой? Очевидно, что отрыв его от родной почвы, от нахождения в языке, от друзей и литературной деятельности, которая стимулировалась пребыванием и в Болдино, и женитьбой, и появившимися детками и другими обстоятельствами его жизни в России, был бы драматично тяжелым для него. Поехать в Китай и быстро оттуда вернуться, по тем временам – вещь трудная. Это предполагало поездку на несколько лет. Может быть, мы получили бы другое развитие пушкинского гения, сближающего нас в большей степени с Востоком, а не с Западом? Невозможно однозначно ответить на этот вопрос. Но воображение замирает, и дух захватывает от одной лишь картины Пушкина в Китае, в другой цивилизации и культуре.
Конец января 1830 г. П. А. Вяземскому. Из Петербурга в Москву.
Правда ли, что моя Гончарова выходит за архивного Мещерского? Что делает Ушакова, моя же?
16 марта 1830 г. П. А. Вяземскому. Из Москвы в Петербург.
У меня есть на столе письмо, уже давно к тебе написанное – я побоялся послать его тебе по почте… Государь, уезжая, оставил в Москве проект новой организации, котрреволюция революции Петра. Вот тебе случай писать политический памфлет, и даже его напечатать, ибо правительство действует или намерено действовать в смысле европейского просвещения. Ограждение дворянства, подавление чиновничества, новые права мещан и крепостных – вот великие предметы. Как ты? Я думаю пуститься в политическую прозу.
Письмо, говорящее о том, что Пушкин очень хорошо понимал процессы развития европейской цивилизации. Употребление им выражения «европейское просвещение» говорит именно об этом. Он, будучи во многом воспитанным на примерах французского просвещения, чувствовал недостаток подобных процессов в России.
Вторая половина (не ранее) 18 марта 1830 г. П. А. Вяземскому. Из Москвы в Петербург.
…Лень и Гончарова не выпускают меня из Москвы…
На первом месте Пушкин ставит все же – лень…Он часто в переписке обвиняет себя в лени, в невозможности заставить себя работать: он ждет вдохновения. Но это больше игра, известного рода поза, так как Пушкин показал, как именно, с каким постоянством и трудолюбием надо работать в архивах и над литературными текстами.
24 марта 1830 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. Перевод с франц.
Генерал,
Письмо, которое я удостоился получить от вас, причинило мне истинное огорчение; я покорнейше прошу уделить мне одну минуту снисходительности и внимания. Несмотря на четыре года уравновешенного поведения, я не приобрел доверия власти. С горестью вижу, что малейшие мои поступки вызывают подозрения и недоброжелательство. Простите, генерал, вольность моих сетований, но ради Бога благоволите хоть на минуту войти в мое положение и оценить, насколько оно тягостно. Оно до такой степени неустойчиво, что я ежеминутно чувствую себя накануне несчастья, которого не могу ни предвидеть, ни избежать. Если до настоящего времени я не впал в немилость, то обязан этим не знанию своих прав и обязанностей, но единственно вашей личной ко мне благосклонности. Но если вы завтра не будете больше министром, послезавтра меня упрячут. Г-н Булгарин, утверждающий, что он пользуется некоторым влиянием на вас, превратился в одного из моих самых яростных врагов из-за одного приписанного им мне критического отзыва. После той гнусной статьи, которую напечатал он обо мне, я считаю его способным на все. Я не могу не предупредить вас о моих отношениях с этим человеком, так как он может причнить мне бесконечно много зла.