Пустырь Евразия
Шрифт:
Глубокой ночью при свете луны он видел ее на крыше общежития. Она стояла и смотрела в его окна — маленькая темная фигурка в смешных штанах и рубахе на палубе корабля в безмерном океане ночного неба. Подошел семенящей походкой ослика старый вьет, тронул ее за плечо и увел вниз. В трюмы.
Грешников выставил Авениру пиво с креветками. Тонкие розовые панцири трещали в его пальцах, как семечки.
— Не станет алкоголя — люди начнут меньше уважать друг друга! Шеф сказал, что дело близко к завершению,— рассказывал он, развалясь в плетеном кресле пивного бара.— Твой доклад прошел на ура! Это лучшее мое дело! Так он сказал. А теперь дело мастера — напиться!
Авенир вот уже несколько минут истязал одну и ту же скользкую креветку. Он не выспался и был мрачен. Нутряная сила, прущая от Монумента, его квадратное лоснившееся лицо с шишкой, толстые руки и ноги — все раздражало Можаева. Ему очень хотелось испортить веселое настроение чавкавшего напарника, но он не знал, как бы это сделать поинтеллигентнее.
— Откуда Трофиму было знать о деньгах и планах Низовцева? — печально спросил он.
— От Вероники! — бодро отозвался Монумент.— Они же знакомы!
— Шапочное знакомство по клубу… — Авенир скептически скривился.
— Шалишь, брат! Не такое уж шапочное! Трофим прежде работал стриптизером в одном заведении. А партнершей в его номере была, угадай кто? Правильно!
«Борман меня с шеста снял!» — угодливо подсказала Можаеву память. Тьфу, черт, прости господи! Ему не везло сегодня с самого утра.
— Трофим ли выпытал у Вероники о деньгах Бормана, или эта киска навела его с азиатами на муженька, мне все едино. И так и так проходит. Главное, что дело сложилось. Ты не представляешь, как это редко бывает!
— Вероника — хозяйка вьетов? Верится с трудом.
— Что ты все ноешь сегодня! Лучше давай выпьем за хороших людей: нас так мало осталось! Или настроение мне хочешь испортить? Так и скажи!
— Нет, что ты! — испугался Авенир.— Я прорабатываю все варианты. А связи убитого бомбера отследили?
— Нет еще.— Монумент хлебнул пивка.— Мы не двужильные. Только-только с Трофимом закончили.
— А как же они мину поставили, если воронки не было?
— Ну откуда я знаю! — обозлился наконец Грешников.— Там же свалка! В коробку из-под обуви засунь, брось посредине дороги — никто не заподозрит. Вот вьет расколется — все и узнаем! Пей лучше пиво, чем вопросы задавать! Ах, как много выпито не нами!..
— А он расколется?
Монумент сморщился, сплюнул высосанную креветку:
— Вот зануда!.. Испортил-таки праздник, гений хренов! А я еще на медаль тебя подал… За помощь органам правопорядка в задержании опасного преступника! Шеф сказал, что подпишет…
— Спасибо. У Трофима родители не преподавали английский? Я так и думал…
Расставшись с Грешниковым, Авенир снова пошел в Ботанический сад и полдня блуждал по оранжереям, рассматривая диковинные растения и цветы. Там, среди зелени и влаги, он понял наконец причину своей хандры. Дело заканчивалось, и ему предстояло вновь стать сантехником. Это было его поражение. Оставшийся неузнанным хозяин вьетов мог торжествовать.
Авенир представлял себе, как этот тип пьет что-нибудь экзотическое, прохладное в кабинете с кондиционером где-нибудь в подполье «Детей Сиама» и насмехается над ним. Это должен быть человек незаурядный, первобытный по своим страстям, близкий по духу и мировоззрению к незамысловатой, но искренней философии маленького народа. Он должен быть щедрым, преданным в дружбе и беспощадным, изощренным в ненависти. Удивительно было Авениру, что в наше время сохранились еще души такой глубины и первозданной силы.
Тяжкую руку хозяина вьетов, его крутой нрав Авенир ощутил, едва только вернулся домой. У подъезда дома его арестовали. Задержали до предъявления обвинения, как поправил его дежурный в знакомом отделении. Авенир не протестовал. Он понимал: это не ошибка. Его вывели из игры, потому что он был опасен.
В конце концов, рассуждал он, покорно парясь в душной камере предварительно задержанных, заключение перенесли многие выдающиеся люди, а многим другим, не менее выдающимся, оно бы никак не помешало. Отсидка его продолжалась два дня, и за это время Можаев починил освещение и сливной бачок в милицейском сортире, повесил над унитазом табличку «Не льсти себе, подойди ближе!», составил новые правила поведения в камере, более лаконичные и конкретные, по его мнению, а также успел получить два раза дубинкой по почкам и мягкому месту за то, что требовал свежей воды и газету.
Только в понедельник на дежурство заступил его веселый приятель и, не вступая с задержанным в преступный сговор, согласился все же позвонить Грешникову и сообщить о тяжкой доле Можаева. Для этого ему пришлось даже оторваться от чтения интереснейшего протокола следующего содержания: «Я не заплатил за свой мотоцикл как за багаж, потому что это никакой не багаж, а мотоцикл без бензина! А послать подальше кондуктора мне пришлось потому, что она все пятнадцать остановок паслась возле меня и портила мне нервные клетки! К тому же в салоне я свой мотоцикл сразу заглушил. Это мне плюс!»
К этому времени спокойствие духа стало покидать Авенира. Он уже вовсю бранил президента, Государственную думу и правительство и призывал к свержению общественного строя или, как минимум, к акциям гражданского неповиновения. Закваска левого экстремизма бродила в нем. У нас интеллигентные экстремисты непременно левые, а маргинальные — правые.
Монумент приехал незамедлительно. Выглядел он весьма озабоченным, а из-за квадратной физиономии — несколько туповатым. Авенира охотно выпустили, взяв на всякий случай подписку о невыезде. Да и следователь его, как оказалось, взял больничный до среды.
— Я уже искал тебя,— сказал ему Грешников в машине.— У нас проблемы. Этой ночью убили Петрушу Низовцева.
— Ого! — воскликнул Можаев.— У меня алиби!
Авенир даже позабыл спросить, за что его задержали. Неоднократно по ходу повествования порывался он выяснить этот незначительный, но все же беспокоивший его нюанс, только Грешников отмахивался:
— Пустяки! — и продолжал рассказ.
Петруша Низовцев с Вероникой кутили разнообразно и с огоньком. Кроме того, что они напали на вьетское общежитие, а затем посещали по кругу все ночные увеселительные заведения Северной столицы, они катались на лошадях и вертолетах, на роликовых коньках и водных мотоциклах и даже зафрахтовали для своей шараги прогулочный теплоход в фирме «Невский круиз». Охрана и Белла сбились с ног, присматривая за чадом. Заводилой была, конечно, Вероника. Ни минуты не давала она Низовцеву-младшему скучать. Маленькая красавица хорошо знала мужчин. Петруша уже и не мыслил что-либо предпринимать, не посоветовавшись с ней. Жизненный опыт и сметливый веселый ум ее всегда брали верх над самолюбием подростка. Близость свою они забавно маскировали родственными узами, приводя Беллу в бешенство.
— Растление малолетних! — вскричал Авенир.
Монумент странно глянул на него, с трудом повернув тяжелую шею, и продолжил.
— Вчера вечером Вероника вычитала в рекламе новую забаву. В огромном заброшенном бомбоубежище гражданской обороны выстроили лабиринт, в котором желающие, вооруженные лазерными винтовками, могли под хорошую музыку в полутьме вволю поохотиться друг на друга. Молодые люди и детвора валили валом на новинку. Петруша, Вероника и охранники, составив свою команду, воевали против сборной прочих посетителей. Резвились долго. Когда после очередного круга наследник не вышел из-под сводов бомбоубежища, охрана забила тревогу. Зажгли свет, бросились искать. Петруша лежал в углу, в смешном наряде коммандос, с игрушечной винтовкой в руках. Он так и не успел повзрослеть.