Чтение онлайн

А Берту не хотелось слушать его откровения. Очень сильно не хотелось. Он предпочел бы, чтобы Сибе слегка позлословил о равных по званию и чуть более вышестоящих, поделился горячими сплетнями о высоком начальстве, намекнул на места, в которые их посылали, и о задачах, которые перед ними ставили. Они бы немного пообсуждали светскую жизнь: Сибе был любителем современной музыки, не то чтобы ценителем — вкус у него был слишком эклектичным, и интересовало его не только творчество артистов, но и то, что их к творчеству подталкивает. Обмолвок и оговорок Сибе, его выразительных взглядов и мимики хватило бы, чтобы Берт понял куда больше, чем было оформлено в слова. Ничего из этого не отправилось бы в народ, но кое-какие сведения Берт донес бы до Горрена, а тот не преминул бы использовать их, чтобы еще на несколько километров растянуть свою паутину. Не обязательно, чтобы получить выгоду, а просто из любви к искусству. К сожалению, Сибе был в отчаянном настроении, нуждался в том, чтобы побыть откровенным — при этом едва ли он сам отчетливо осознавал свои потребности. Думал, наверное, что зол, что просто заполучил компанию, потому что одиночество оказывалось слишком тяжелым грузом. Хотел немного спустить пар, чтобы не попасть в лапы штатных психотерапевтов, которые неизвестно что могли донести начальству. У него были свои представления о приемлемом и недопустимом — для него, мужчины, солдата, офицера. Лидера. К сожалению, то, чем он жаждал поделиться со страдающим от такой чести Берту, было слишком опасным продуктом. От него бы избавиться, а еще лучше — никогда не знать, что он существовал.

– Я ненавижу тех слизняков, которые развязали эту войну, – говорил тем временем Сибе, приблизившись угрожающе близко к Берту. Не говорил — шипел сквозь сцепленные зубы, выплевывал звуки, – но еще больше ненавижу тех ублюдков, которые пользуются ей, чтобы решать свои гребаные проблемы, понимаешь?

Берт неопределенно пожал плечами и осторожно кивнул.

– Да ничего ты не понимаешь! – прошипел Сибе. – Нас втянули в эту проклятую кампанию, и мы изначально не знали, куда именно мы попали, сначала мелкие сражения, потом глупые приказы, потом еще что-то. То, что происходит на всех параллелях, во всех регионах, в провинциях, везде — это не сериальчик какой-то, не милитаристская интерактивка, это реальная, откровенная, открытая война. Но ты знаешь, что я вижу во всех этих проклятых медиа? Ни-че-го! О нас не говорят, никто ничего не говорит, все молчат и делают вид, что где-то там далеко и с кем угодно посторонним что-то такое случается, но если ты говоришь кому-то «война», так на тебя смотрят так, как будто прикидывают, к какому офицеру секретной полиции бежать докладывать, понимаешь? Я вообще не понимаю, за каким хреном я решил пойти в гвардию, если я мог пойти в полицию и там спокойно жить, растить брюхо, брать взятки, грызться за звание полковника, лизать задницы местным князькам и приторговывать боеприпасами, понимаешь?

Он внезапно схватил Берта за рубашку и подтянул к себе.

– Ты понимаешь, ты, европейский бабуин? – свирепо спросил он. Берт хлопнул его по руке.

– Не поверишь, – с отчетливым презрением в голосе ответил он, – понимаю.

Сибе поморщился — убрал руку — с оскорбленным видом посмотрел по сторонам.

– Я многое понимаю. Например, что ты можешь уйти в отставку и отправиться в любую провинцию, подать рапорт в любой полицейский участок, и тебе с радостью подберут место на самой вершине. И ты сможешь с чистой совестью растить брюхо, лизать жопу начальству и улучшать свое материальное положение способами, радикально выходящими за рамки приемлемого. Я еще нужен тебе, или можно расплатиться и отправиться домой?

Сибе неожиданно заулыбался.

– А ты не так прост, Франк, – почти радостно заявил он. – Я всегда думал, что ты побежишь рассказывать заинтересованным людям, что услышал, когда мы с тобой вот так сидели и трепались за жизнь. Я следил за той идиотской платформой, которая публикует твои занудности, думал, ну вот как мне еще узнать, что ты там расскажешь или как ты это расскажешь, понимаешь? Я даже велел своему домашнему разумнику отслеживать все упоминания о тебе в сети, чтобы всегда быть начеку, и если ты что-то сбрешешь, найти тебя и переломать все кости. – Он подался вперед и мечтательно пояснил: – Медленно и мучительно, чтобы ты прочувствовал каждую косточку, каждый хрящик, каждый сосудик, Франк. Но ты оказался хитер, – он помахал пальцем и широко улыбнулся. – Я знаю, что ты пользуешь все, до последнего слова все, что я тебе здесь рассказываю, но ты не применяешь это в открытую. Но ты используешь это, дураком был бы, если бы не использовал. Ведь так?

Берт пожал плечами и хмуро посмотрел на него. Идти навстречу и что-то признавать из того, что заметил Сибе — едва ли в этом был смысл, а самооценку ему бы подняло и побудило осыпать Берта градом насмешек. Менять тему и переходить к чему-то постороннему — но Сибе из простого упрямства тянул бы одну и ту же песню и возвращал разговор в старое русло, требуя отчета о сомнительной честности Берта. Оправдываться тем более значило подставлять себя под удар: Сибе Винк, самоуверенный, эгоцентричный, жаждущий утверждать свое право лидера в любом прайде, но с глубочайшим, в крови растворенным почтением относящийся к утвержденной иерархии, расценил бы оправдания как признак слабости, и он не был бы собой, если бы не воспользовался возможностью, чтобы подмять Берта под себя хотя бы разово, хотя бы на один вечер. Просто потому, что это было бы неплохим лекарством против нехороших мыслей, властвовавших над ним.

Берт цедил пиво с мрачным видом и демонстративно изучал забегаловку. Она была неподражаемо старомодной. Как будто перенесена в это десятилетие откуда-нибудь из середины прошлого. Берту даже стало любопытно, есть ли в ней кассовый автомат — та громоздкая штуковина с рядами кнопок. Он видел такие, удивлялся их нефунциональности — благоговел, пытался оправдать их существование какими-то историческими аргументами, признавал непостижимость самого их существования теперь в качестве музейных экспонатов — не уникальных артефактов, не концептуальных творений, а предметов, полностью безликих, лишенных индивидуальности, но все равно приводящих в восторг — умиление — недоумение. Просто вызывающих любопытство. И на этом старомодном фоне как-то чужеродно смотрелись современные детали, вроде голо-меню на столах.

Мысли роились в голове — повод был дан, и неплохой. Берт начал заинтересованней рассматривать обстановку, и отчасти искренне. Это задело Сибе. Он повернул лицо Берта к себе.

– Эй, – сурово сказал он, а Берт весело подумал, что в его голосе отчетливы обиженные нотки, – тебя сюда вытащил я, и слушать ты должен меня. Понял?

– Я слушаю, – безразлично отозвался Берт и поднес бокал к губам. – Ты уже закончил макать меня мордой в дерьмо? Мы переходим к чему-то более приятному?

Сибе поднял руки и заулыбался. Берт снова удивился — как пару минут до этого по поводу старомодности интерьера — обаянию этого проходимца, но не только, еще и красоте его рук. Изяществу пальцев, совершенству формы ногтей. Даже полюбовался цветом ладоней: они, в отличие от предплечий, и кистей, были цвета кофе с молоком, чуть светлей, в тускловатом, но, насколько Берт мог оценить, хорошо отъюстированном свете в баре, лишены розового оттенка. Неожиданно привлекательная особенность, рассеянно подумал он.

Вслушиваться в слова Сибе смысла не было: он готов был признать, что осел и грубый солдафон, возможно, не совсем точно формулировал, что он там хотел сказать, но точно знает, что ничего оскорбительного. Что он испытывает к Берту самые крепкие и теплые чувства, практически даже уважает, но его служба, постоянный стресс, внезапно изменившийся круг обязанностей — в сторону радикального увеличения — и прав — в сторону их практически полного исчезновения — вызывает несколько нехорошие чувства, и Сибе становится все трудней сдерживаться, его способна спровоцировать любая мелочь, но ничего против Берта он не имеет, никогда не имел. И дальше, и снова, и опять. Берт зевнул и ткнул пальцем в голо-панель в центре стола, заказывая еще пиво.

– Я помню, что у тебя еще и язык без костей, майор Сибе Винк, – скучным голосом уведомил он. – Так ты говоришь, сегодня фиговатая погода?

Во взгляде Сибе мелькнуло что-то нехорошее, но сразу пропало. Он заулыбался еще шире и признал, почти с уважением:

– А ты на самом деле говнюк.

Берт вздохнул и принял позу, в которой Сибе сидел полчаса назад — оперся о стол.

– Я шокирован, услышав это. Я просто в отчаянии. Но теперь-то, когда ты сказал все, что хотел сказать, мне можно мирно допить пиво и валить домой?

Сибе опустил на стол кулак — не грохнул им, а легко коснулся поверхности. Через секунду положил на стол раскрытую ладонь.

– Нет. – Стряхнув с себя веселье, мрачно сказал он. – Мне на самом деле нужно… ты, наверное, точно единственный, кто может меня понять, – добавил он.

Это было сомнительное удовольствие — знать о своей исключительности в таком случае; Берт сообщил это Сибе, тот — пожал плечами, никак не отреагировал, просто продолжая рассказывать.

Берт слушал; поначалу он старался оставаться безучастным, но это оказалось куда сложней, чем он рассчитывал поначалу. Сибе же, казалось, успокоился, вернул свое привычное добродушие, даже мог улыбаться — вполне искренне, правда, улыбки его оставляли Берта безразличным: он не мог сдержаться, хмурился, встревоженно смотрел по сторонам, словно пытался определить, кто из присутствующих был оснащен каким-нибудь хитрым подслушивающим прибором, кто был подчеркнуто увлечен разговором с приятелями или, например, барменом, чтобы действительно не хотеть знать, о чем они с Сибе говорят; на какой панели прикреплен крохотный объектив, следящий за ними, как сесть так, чтобы камеры не могли разглядеть, как движутся их губы — или что там, колеблется воздух рядом с ними: поговаривали, что даже по его вибрациям можно худо-бедно достоверно определить, какие именно звуковые сигналы произносятся, и, обладая хорошими алгоритмами обработки и звуковыми паспортами говорящих, даже восстановить слова.

Несколько раз в голову Берта закрадывалась и другая тревожная мысль: а не была ли это провокация со стороны Сибе Винка?

Он слушал, Сибе рассказывал. Картина складывалась невеселая; Берт не мог удержаться — начал вслушиваться.

Сибе Винку его терзания были безразличны, куда важней было выговориться. Он и преследовал свою корыстную цель. Избавлялся от недовольства, беспокойства и прочих негативных эмоций. Пытался уяснить, хотя бы в таком псевдодиалоге, что именно его раздражало, что — настораживало; что из происходившего беспокоило и даже пугало.