Чтение онлайн

Если вычеркнуть из политической жизни этого старика — первое лицо в Лиге, если не забывать о ее уставе, все с напряжением следили за действиями, а в последнее время противостоянием двух людей. Выборы приближались, времени до них оставалось все меньше, и от напряжения потрескивал электрическими искрами воздух. Квентин Дейкстра, наездившийся по заграницам, принялся окучивать родной континент, а для этого вернулся к той риторике, которая сделала его знаменитым и популярным, снова говорил о могуществе континента, богатстве ресурсов, мощи народа, исторической роли и чем угодно. Его приветствовали овациями, в любом месте, где бы он ни появлялся, тут же собирались толпы; охранники тихо матерились, потому что Дейкстра повадился играть в народного политика, а это значило, что возможности нападения на него возрастали в геометрической прогрессии. Но это же значило, что и популярность его стабильно держалась на очень высоком уровне. Это же значило, что его обвиняли в популизме все, кто хотел пооригинальничать и привлечь внимание. Лиоско в том числе, но он мудро не позволял себе никаких замечаний подобного рода о своем оппоненте на публике.

Дейкстра изъездил всю Африку, провел сотни встреч самого разного масштаба, подготовил себе очень солидную базу. Все прекрасно — но выбирали его не прямым голосованием. Соответственно, поддержки народа было мало, необходимы оказывались голоса лигейских депутатов. Многие, очень многие были знакомы с ним давно, обязаны чем-то существенным, вроде преданы, на словах — хотели видеть именно его главой Лиги. Некоторые шли чуть дальше: в публичных выступлениях они рассуждали о предпочтительности автократии в определенных политических условиях. Их признавали верными сторонниками Дейкстра, они не оспаривали этого определения, но — самые ловкие из них так точно — старательно строили свои речи таким образом, чтобы только самое чуткое ухо и самый зоркий глаз заметили, что они поддерживают именно Дейкстра. В большинстве случаев они тщательно уворачивались от прямого его именования в своих выступлениях, на все прямые вопросы отвечали пространно, отвлеченно, умно, но неконкретно. Наедине — они клялись в преданности ему, изливали потоки восхищения целеустремленностью, последовательностью, предприимчивостью, дальновидностью и прочими качествами, обладание которыми Дейкстра многократно подтвердил за всю свою карьеру. Эти же люди не гнушались появляться на мероприятиях (предпочтительно частных), которые устраивались в честь Лиоско.

За несколько десятилетий своей карьеры Квентин Дейкстра создал очень внушительную сеть, состоящую из искренних сторонников, людей, поддерживавших его из эгоистичных, альтруистичных, каких угодно иных убеждений, но относительно верных, и тех, кто боялись его. И он проводил неделю за неделей перед выборами, перемещаясь из одного узла этой сети в другой, напоминая всем своим сторонникам, что именно предстоит сделать, что именно стоит на карте, какова будет благодарность — каково недовольство. Он же перемещался из города в город, встречаясь с чиновниками, чтобы дать им понять: он намерен победить, долго готовился к этому, вложил колоссальные усилия, привлек значительные средства, обладает огромными возможностями, его поддерживать — куда выгодней, чем противостоять. Кто-то принимал его, подобострастно выслушивал, обещал всяческую поддержку и даже придерживался обещания. Кто-то был достаточно дерзок и игнорировал настоятельные требования агентов Дейкстра о встрече. На угрозы отвечал встречными угрозами, если тот настаивал, мог даже поиграть мускулами, благо административных ресурсов хватало: действия команды Дейкстра могли саботировать, пребывание на территории провинции испортить сотнями самых разных способов — изобретательность у чиновников растет в прямом соответствии с высотой занимаемого положения, а мстительности и учить не нужно. В любом случае, эти встречи могли принести пользу, но могли оказаться бесцельными: благодаря Дюмушелю, а скорее, его предшественникам, должность генсека была ограничена в правах, зато и от обязанностей ее носители избавлялись охотно. Кандидат в генсеки ничем таким не обладал изначально, только тем, что получил авансом. Но даже в таком случае Дейкстра завоевывал сторонников. Упрямо, неотвратимо, пользуясь средствами легальными, сомнительно легальными и нелегальными вообще. Выиграет он — никто не вспомнит о вторых, а тем более третьих. Не выиграет, но удержит часть влияния — все упрется в добрую волю его соперников. Но такого варианта он не рассматривал в принципе: он держал в руках очень много нитей, время от времени дергал, проверяя их, и убеждался раз за разом — действует. Сработает. Не может не сработать.

Жан-Эдуард Лиоско доверял мнениям приближенных людей. Если определять их положение корректно, то это были люди, приставленные к нему. Ловкие достаточно, чтобы он забыл о том, кто платит их зарплаты. Хитрые настолько, чтобы, благодаря им, Лиоско забыл, кто платит за его кампанию. Его убедили, он уверил себя сам, что в успехе — относительном, в сравнении с остальными незначительными кандидатами — только его заслуга. Приставленные к нему люди не разубеждали его. Руководители его предвыборной кампании поддерживали и самоуверенность Лиоско, но и делали все возможное, чтобы обеспечить его успех. Часто агенты Лиоско шли если не по следам команды Дейкстра, то очень близко к ним. Они, точней, люди, ими нанимаемые, действовали отнюдь не утонченно, когда обрабатывали чиновников на местах, понимая изначально, что с предприимчивым Дейкстра им не тягаться. Им нужен был результат — любой ценой. Его требовали члены команды Лиоско, вившиеся вокруг него наподобие пираний. Результата же требовали от них люди, выдававшие деньги на мероприятия во имя его победы, и они были куда менее расположены к благодушию.

В министерствах и управлениях вокруг президиума Лиги творилось многое и не всегда понятное на первый взгляд. Кадровые перестановки были скорей нормой, чем исключением; казалось, стоило кому угодно высказаться относительно определенно в поддержку одного из кандидатов, как его тут же смещали. Это касалось Дейкстра, это касалось команды Лиоско. Насчет невозможности воздействовать на первого никто не сомневался: о Дейкстра говорили, что его череп тверже глиняных почв после полдюжины лет засухи. В несамостоятельности второго тоже никто не сомневался; любимым развлечением на более-менее интимных вечеринках было обсуждение мегакорпов, стоявших за тем или иным помощником Лиоско. В открытую об этом не говорили — не рисковали вызвать на себя гнев все тех же мегакорпов; но когда были уверены, что собрались надежные, проверенные люди — как тут не позлословить. Политики повыше рангом были застрахованы от подобной непредсказуемости руководства, но возможности саботажа, как выяснялось, были у определенных сил очень велики. Могло случиться все, что угодно: случайно не доходили до адресатов послания; случайно становились доступными общественности не предназначенные для нее обмены мнениями, случайно не утверждались какие-то программы, которым политики посвятили уйму времени. В национальных столицах, вне лигейских кварталов, деятельность третьих сил была куда более заметна, в провинциях запросто могли быть утверждены правительства, откровенно поддерживающие одного из кандидатов и практически не обращавшие внимание на все еще действующего главу.

Никто, казалось, не хотел думать о том, что делать и как жить, когда эта война останется позади. Все были увлечены подсчетом рейтинговых пунктов и всевозможными предсказаниями, чтобы определить, кто же — Дейкстра или Лиоско, Лиоско или Дейкстра — доберется до самой вершины. Ведущие аналитики, охотно выступающие на центральных каналах, многословно и красиво обсуждали шансы одного и другого, при этом бесконечное количество раз применяя «да, но». «Лиоско обладает трезвыми представлениями об удручающем состоянии демократических институтов нашей земли, но не может предложить применимых путей по их оздоровлению», «Квентин Дейкстра слишком резко высказывается о наднациональных предприятиях, но в его последних речах определенно устанавливается его желание пересмотреть былые радикальные оценки». Лиоско такой, но… Дейкстра сякой, но… Эти игры длились слишком долго, чтобы на них обращали внимание; эти игры усложнялись, чем больше приближались выборы; от них почти отказались сторонники того и другого кандидатов, предпочитая самый простой аргумент — физическое воздействие. И как бы ни хотел Дюмушель, уходя в отставку, сохранить репутацию верного мирным принципам политика, он все чаще вынужден был выступать на пролигейских каналах для того, чтобы объяснить и оправдать введение военного положения, усиление полицейского и военного присутствия в еще одном регионе, а в последнее время и значительно участившиеся аресты и судебные процессы. Цензура была сильна, но — к его собственной печали — не всесильна, сведения о действиях властей, которые сторонники называли решительными, а противники самонадеянными, доходили до обывателей. На счастье высших чинов, другие Лиги, пристально следящие за африканскими битвами, но не только — участвующие в них тоже, с пониманием относились к попыткам контролировать и свободное слово, и наводить порядок решительными способами.

Время от времени президиум вспоминал о вооруженных силах, находящихся в подчинении Лиги, и их элите – гвардии. Одним из условий ее создания было сохранение национальных армий, но со значительно сокращенными численностью и бюджетом — дань почтения определенным государствам; учреждение лигейской гвардии было признано — после долгих споров, уговоров, увещеваний, уступок и подарков — разумным и даже необходимым. Она была призвана выполнять миротворческие функции, стоять на защите норм международного права и мирного соседства; она подчинялась руководству Лиги, критерии отбора были почти сверхчеловеческими, обучение экстремальным, опасность получить травму и риск смертельных исходов куда выше, чем в любых других видах войск, но каждый военный на континенте мечтал оказаться там. Каждый оказавшийся там знал с самого начала: он лучший из лучших; затем ему дополнительно промывали мозги историей создания, целями и задачами, проведенными операциями и так далее, чтобы максимально утвердить его в уверенности в собственную исключительность, а затем поддерживали ее всеми возможными способами. Тот же Яспер Эйдерлинк помнил свое становление в качестве офицера гвардии, мог немало рассказать об операциях, в которых принимал участие во имя утверждения демократии в отдельных странах, и он, к сожалению вышестоящих, не был дураком, чтобы не замечать, что нынешнее положение гвардии идет вразрез с декларируемыми им по-прежнему постулатами. Гвардия роптала, но ее недовольство было невнятным; никто не решался открыто высказываться: не к тому приучены, и ситуация вне ее казарм тоже не способствовала откровенности, даже с самыми близкими товарищами. Гвардейцы занимались своими делами, отправлялись на операции, разбирали их, снова отправлялись на операции. В короткие свободные минуты они мечтали о том времени, когда они наконец выберутся в отпуск с девушкой-парнем — или семьей, выбирали домашних животных, которых заведут, когда «закончится эта проклятая дребедень», и — магия слова — даже от такого крошечного, опосредованного упоминания о происходившем по всему континенту разговор обрывался. Собеседники смотрели друг на друга и в глазах визави видели то же, что и стоявшие напротив в их собственных: беглый анализ помещения, чтобы напомнить себе, могли ли в нем быть установлены прослушивающие устройства, и если да — были ли произнесены слова, которые алгоритмы прослушки могли расценить как опасные или даже подозрительные. После таких заминок не клеился никакой разговор; даже если доводилось выбраться в город, в его развлекательные кварталы, мозги все равно работали на обнаружение опасности: не извне, не каких-нибудь бандитов-мародеров, а со стороны своих же сослуживцев. Тот мог приятельствовать с офицером, занимавшимся внутренней безопасностью, читай, прослушкой, тот мог позариться на бонусы, предложенные определенными службами, о которых в приличных обществах не упоминают из-за гадливости; тот мог просто разоткровенничаться по пьяной лавочке не тому человеку.

В любом случае, изрядно обескровленная, лишенная многих прав и нагруженная обязанностями, значительно превышающими обозначенные в уставе, измотанная мелочными поручениями, не имевшими ничего общего с основными своими задачами, гвардия все-таки была силой, с которой считались, хотя многие заявляли, что почтение к ней — это дань невнятным традициям, основанная на чрезмерно оптимистичных заявлениях ее учредителей, не подтвердившихся потом. И ее действительно старались держать подальше от лигейских кварталов, чтобы лишить чиновников соблазна отдать распоряжения, невыгодные третьим силам — влиятельным, могущественным, решительным. Добрых четырнадцать месяцев гвардию гоняли по самым разным провинциям: там выступить в качестве арьергарда у той и той роты при проведении антитеррористической операции; там выступить самостоятельно при ликвидации антиконституционного правительства. Одними из последних были задания по устранению сепаратистских правительств в четырех экваториальных странах; роты Эйдерлинка и Винка были готовы к вылету, но команды на взлет все не поступало. Они ждали — в самолете, в полном обмундировании, не выспавшиеся, не отдохнувшие после бесконечных месяцев до этого, ждали хотя бы пары часов перелета, во время которых можно ни о чем не думать, дремать, а у кого хватало сил — мечтать о том времени, когда для поддержания порядка в провинции будет достаточно полицейских ресурсов, армия будет невидима простым обывателям и избавлена от необходимости выступать в качестве расходного материала в сомнительного наполнения политических играх, а они, элита элит, будут готовиться к сложнейшим задачам — гипотетическим, придумываемым для них штатными тактиками.

Причины задержки стали очевидны, когда после раздражительной заминки и непонятной суеты у трапа в салон наконец вошел месье Дюмушель собственной персоной. Гвардейцы встали — практически синхронно, выпрямились в полном соответствии со всевозможными положениями и инструкциями, застыли с каменными лицами, не удосужившись придать им подобострастного почтения, изображенного на физиономиях начальства; охрана Дюмушеля застыла в напряжении, вцепившись в оружие; ее беспокойство было слишком откровенным для неподготовленного взгляда. Гвардейцы не удостоили ее даже презрительным взглядом: хочет генсек развлекать себя личной охраной, якобы стажировавшейся в лучших учебных частях Европы и Америки — пусть ему, что эти иноплеменные заморочки против собственных извращенных приемов. Затем началась привычная канитель: полковник Зубару представил генерала такого-то, тот с напыщенным видом говорил о тяжелых временах и великой ответственности, затем представлял генсека Дюмушеля и долго объяснялся в величайшем почтении к главному государственному чиновнику. Наконец говорил сам Дюмушель. Как всегда, уныло, многословно, неопределенно. Об угрозе демократии, о почетной обязанности стоять на страже законных интересов, о вере и доверии, которые испытывает к лучшим сынам и дочерям своего народа. Затем он — к ужасу своей охраны и беспокойству генерала такого-то решил пожать руки сначала Сибе Винку: тот бодро поблагодарил его, скороговоркой выстрелил приличествующие случаю фразы и замер все с той же каменной физиономией. Дюмушель переместился к Ясперу, потряс ему руку и пробормотал почти то же, что до этого Сибе. Яспер не смог удержаться, сказал:

– Мы… – и замолчал, глядя прямо Дюмушелю в глаза прищуренными глазами. Он не опустился до того, чтобы делать эту заминку бесконечной, продолжил: – рады. Что о нашей избранности и высоких качествах не забывают. Мы надеемся, что их — будут использовать — в соответствии с целями и задачами, обозначенными в Уставе.

Генерал какой-то свирепо смотрел на него, полковник Зубару обреченно смотрел вверх, Дюмушель поднял брови и пожал плечами.

– Разумеется, – с неожиданной иронией отозвался он и усмехнулся. – Еще как будете. Майор Эйдерлинк. Если правильно помню, один из первых прошедших отбор. И все еще майор?

Он похлопал Яспера по плечу. Склонил голову, словно собираясь что-то добавить, но передумал, повернулся спиной к нему и остальным и вернулся на свое место. Пожелав успеха в выполнении своего конституционного долга, наконец убрался из салона, сопровождаемый все той же суетой и неуклюжестью слишком большой свиты.

– Занимаем места, – негромко и звучно сказал Яспер, снова опускаясь в кресло. Капитан объявил о трехминутной готовности; Сибе Винк откинул голову назад и смачно зевнул

– Мы… рады, – произнес он. Почти в точности имитируя слова и голос Яспера.