Чтение онлайн

Они действовали — Яспер и остальные. Определяли непосредственного противника, степень его подготовленности, осведомленности и решительности, просчитывали его возможные действия, свои контрдействия, так, чтобы при минимальных затратах и как можно более незаметно заблокировать их. Одним глазом следили за новостями; Яспер — так особенно, пытаясь разглядеть за очевидными событиями, оглашавшимися во всех СМИ, маневры третьих сил. Особенно после встречи с Дейкстра, особенно после осознания своей незначительности на фоне уже развернувшегося на всем континенте — во всем мире противостояния. Из-за своего сомнительного статуса Ясперу и другим приходилось действовать исключительно осторожно: попадешься на глаза не тем — что с учетом чрезвычайного положения в лигейских кварталах, в городе, стране и по всей Африке было очень просто, могло произойти случайно, просто потому, что часовой нашел твою физиономию подозрительной, и группа лишается значительной части личного состава, а плюс к этому материальных и не только возможностей, которые у каждого значительно выходили за рамки служебных; и ладно бы только это — но осечка привлечет внимание противника, и бить будут по Дейкстра, по его помощникам, по самим заговорщикам совсем с другой стороны.

Со временем все отчетливее становилось, насколько тщательно Дейкстра опутал своей сетью административные кварталы. Яспер не хотел, а одобрительно кивал. Казалось: мегакорпы каждый по отдельности — могущественная сила, обладающая колоссальным бюджетом, как бы не соотносимым с ВВП нескольких не самых бедных стран, несокрушимая сила, не искусством, так своей мощью способная подавить любое мало-мальское сопротивление, – и при этом проигрывали сражение за сражением. Во всех странах, чьи правительства были относительно стабильными, где не происходило перемен в руководстве, не случалось захватов власти, а сепаратистам быстро затыкали рты, – иными словами, на добрых девяноста процентах территории — мегакорпы методично вытеснялись отовсюду. Если проследить на карте, где они теряли контракты, подряды, возможность участвовать в общественной жизни через собственные фонды, можно было заметить, как изменились зоны их влияния — от впечатляющего «везде» до удручающего «нигде». Стоило оглянуться на два года назад, чтобы отметить нараставшую тенденцию: тогда мегакорпы изматывали исками всех, до кого могли дотянуться. Гражданскими прежде всего, стоившими огромных денег, задействовавшими элитнейших адвокатов, обладавшими свойством растягиваться на десятилетия, имевшими тенденцию портить репутацию — для тех, кому важна была именно она, но и благоволение начальства — высшая награда, а его утрата – смертельный приговор. До этого подобное случалось, но исключительно редко, и масштабы у подобных исков были куда меньше, хотя огласка в СМИ примерно соответствовала. Затем — невесть откуда бравшееся упрямство властей. Теперь — коренным образом изменившаяся ситуация. Уже открыто говорили о том, что нужно было всего ничего — чтобы компания учреждалась на неместные деньги, чтобы против нее возбудили какое-нибудь дело. И практически все мегакорпы, их филиалы или дочерние компании находились на той или иной ступени судебного разбирательства. Странное дело: местные инфоканалы горланили об ущемлении прав, о пренебрежении правом на свободное предпринимательство, о нарушении экономических свобод — что угодно, что подсказывали адвокаты, спичрайтеры и PR-отделы и что допускали редакции самих инфоканалов; на мировом уровне на это обращали куда меньше внимания, потому что там были свои заботы. Сами же власти предпочитали не привлекать внимание к своим действиям; приходилось присматриваться, общаться со знакомыми, чьи знакомые были вхожи в определенные круги, чтобы узнать, что полиция не знает отдыха, что прокуроры работают чуть ли не круглосуточно, что всевозможные финансовые и налоговые инспекции забыли, что такое отдых — что с механическим постоянством суды отправляют в тюрьмы всех мало-мальски значимых людей в мегакорпах, до кого смогли дотянуться. Ради интереса можно было проследить, как связаны те, кто отправляет этих бедолаг в тюрьмы и, скажем, Квентин Дейкстра; цепочка была достаточно длинной, но связь существовала практически всегда.

Единственным развлечением, которое позволял себе Яспер — если это можно было так назвать — были непрекращающиеся разговоры с Амором. Точнее, это был один разговор, невероятно растянувшийся во времени. Яспер упрямо возвращался к тому, с чего однажды начал, и Амор никогда не делал вид, что не понимает, о чем он говорит. Все так или иначе вращалось вокруг Дейкстра. Будущее гвардии, к примеру — острейшая необходимость ее реформы; будущее страны, континента, всего мира, будущее того лагеря, в котором Яспер был проездом несколько раз на пути из одной точки назначения в другую, а Амор — уже который месяц пользовался защитой, но все время оглядывался назад на деревню, которая давно перестала существовать, на Европу, которую давно перестал считать своим домом. В лагере следили за борьбой абстрактных сил, чьими воплощениями стали Дейкстра и в значительно меньшей степени Лиоско, с таким же напряжением, что и коренные жители: от того, кто победит, зависело их будущее. Будет это Лиоско, и об относительно удовлетворительном существовании можно будет забыть; если Дейкстра — можно будет перевести дух, продолжать жить, делать вид, что надеешься на мирное будущее. Яспер допускал, что это слишком оптимистичный взгляд на будущее, в конце концов, избавиться от конфликтов, то и дело разраставшихся в локальные войны, так и не удавалось, но и свести их к былому уровню, которым так просто было пренебрегать, тоже могло получиться — Дейкстра обещал, он был намерен это сделать, уже были заметны знаки его решительности. И тема, о которой они оба предпочитали не говорить: то ли из суеверного страха — поговоришь, предположишь, выскажешь пожелание, а Высшая Сила, местные ли божки, Провидение или кто-то — что-то еще решит, что ты слишком самонадеян, и накажет, – это каждый из них. И они вместе.

Кажется, Амор сменил тот дряхлый комм на нечто поживей, пошустрей. По крайней мере, его изображение было чуть больше приближено к настоящему отцу Амору, как Яспер помнил его. Кажется, Амор худо-бедно поправился; его лицо было не таким изможденным, кожа выглядела поздоровей, глаза блестели. Отросли волосы — или он, по доброй привычке, которую, как выясняется, очень хорошо помнил Яспер, – как в былые времена, не обращал внимания на их длину. Даже улыбка — любимая, желанная, успокаивающая, рассеянная, неосознаваемая самим Амором — возвращалась на его лицо. Он подтрунивал над Яспером — тот не мог найти в себе достаточно сил, чтобы привычно брюзжать на него. Амор хмурился, осторожным вопросами, мягкими и незначительными на беглый взгляд, похожими на беспокойно касавшиеся руки кошачьи лапки, вызнавал, что именно опечалило Яспера на сей раз — тот иногда разражался яростной тирадой о какой-то предположительно мелкой неприятности, оказавшейся в состоянии значительно испортить ему жизнь; иногда он предпочитал перевести разговор куда-то в сторону, например, на проблемы самого Амора.

Что-то еще изменилось. Ясперу никогда не было так сложно не обращать внимания на то, что Амор существовал где-то далеко, но всегда досягаемый. Он слишком часто проверял сообщения от Амора, настолько, что становился все более недоволен собой. И снова проверял комм, оправдывая это сотней поводов: лагерь Амора был слишком близок к последним локациям вооруженных действий; до Яспера дошли слухи о диверсии рядом с другим миротворческим лагерем, точно так же спонсируемым европейскими фондами — а ну как диверсий было несколько и лагерь Амора точно так же пострадал, а до него докатилась информация только об одном; преторийский епископ неожиданно произнес страстную — непривычно для него живую — речь, в которой долго, пространно, общо, но для посвященного вполне определенно обличал пороки власть имущих и самый главный из них, властолюбие, ради чего некоторые кандидаты готовы идти по головам, подставлять других, честных и благородных, бороться грязно и ставить на карту все, а самое главное — судьбы и жизни людей, и в африканских епископатах как-то вдруг громко заговорили о том, чтобы определиться со своим собственным путем, а не подчиняться во всем клике престарелых святош, не знающих ничего, кроме тех древних каменных стен в крошечном европейском псевдо-государстве и каких-то абстрактных тысячелетних традиций. Это было любопытно — настораживающе — подозрительно — выразительно и красноречиво, это было симптоматично. Все это непременно нужно было обсудить с ним. И они обсуждали: настроения внутри церкви, странные, незаметные на первый взгляд связи между кардиналами и Лиоско — мегакорпами — епископами; те изменения, которые становились все более очевидными и подозрительными, и некоторые действия со стороны высших церковных чинов, не находившие одобрения у простых священников, ставившие и Амора в очень сложное положение. Они обсуждали самые разные мелочи, а иногда просто обменивались короткими фразами, просто чтобы дать друг другу понять: я здесь, я слушаю, просто сказал достаточно и хочу помолчать. Ни один не спешил отключаться; ни один не торопился нарушать молчание.

Сам Амор изменился. Яспер, к своему удивлению, понял, что не знал его толком. Был друг, на чьи надежные плечи всегда можно было сгрузить свои печали и сомнения, кто поддерживал в некоторых начинаниях, остерегался одобрять иные — симпатичный вполне объективно, иногда даже казавшийся привлекательным, допускавший флирт, но не поддерживавший его. У Амора были вполне определенные моральные принципы — устойчивые, стабильные и внятные, на которые ему самому было просто ориентироваться; у Амора были минимальные притязания, что Ясперу было трудно понять — в свое время. Амор был лучшим другом, которого Яспер хотел бы себе. Не приятелем — для этого нужны иные люди с иными личностями; Яспер, по большому счету, и против Сибе Винка ничего не имел с этой точки зрения. Но и Амора становилось все сложней низводить до простого «друг». Он был чем-то значительно большим, важным, существенным в жизни Яспера, и, благодаря событиям последнего года, его роль изменилась в иную сторону. Яспер хотел выговорить ему все свои сомнения, треволнения и решения, а сам не мог не думать: помнит ли он, как они ютились вместе на той узкой койке, больше похожей на лавку, в той душной каморке? Сам-то он помнил. Пытался проверить: осторожными вопросами, очень тонкими, очень многозначительными замечаниями, которые должны были оказаться понятными пожившему человеку, двусмысленными улыбками, комплиментами и прочими уловками из своего арсенала — Яспер Эйдерлинк все-таки любил это дело, как любил политику, и, как ни крути, что такое флирт, как не политическая кампания, рассчитанная на микроаудиторию — одного-единственного человека? Он обнадеживался, когда Амор откликался на флирт, парировал, понимающе ухмылялся скользковатым шуткам и намекам — смотрел на него особым, потемневшим, пристальным и самую крохотную, возбуждающую малость тоскливым взглядом. Амор все-таки помнил куда больше, чем показывал; Яспер рассчитывал на большее — правда, не мог даже предполагать, когда оно наступит.

Но у Амора — отца священника — тоже была своя карьера, что бы амбициозный — в прошлом — Яспер Эйдерлинк о ней ни думал. Он был подчиненным, как Яспер, давал обет, как и Яспер приносил присягу, он служил. Он подчинялся — был обучен — начальству; это смирение лежало в основе его службы. И это Яспер понимал, сам знал, что это такое — подчиняться приказам, которые трудно принимать. Он вообще понимал Амора куда лучше, особенно когда он неожиданно зло отозвался о каких-то махинациях кардинала Привеля.

– Я не хочу знать, на что они рассчитывают — на австралийские деньги, что ли? – хмуро признавался он. – Сначала он с Юстином убирается из страны и с континента, якобы чтобы посвятить некоторое время созерцанию, а затем появляется эта книга. Всевышний, Яспер, я знаю, на что способен отец Привель, я знаю, на что способен Юстин, они многословны, но литературно — они нуждаются в очень жестком редакторе, и даже тогда нет гарантии, что результат будет достойным, потому что отец Привель твердолоб, как и положено кардиналу…

– Старому хрену, – поправлял его Яспер. – Упертому, самодовольному, напыщенному старому хрену, который любит красиво жить.

Амор мялся — и соглашался, к его удовольствию.

– Я выслушал ровно две минуты какой-то его проповеди, – продолжал Яспер. – Уже не помню, по какому поводу. Наверное, просто любопытство. Он говорит красивые слова, но они совершенно не связаны в мысли. Мне очень жаль, Амор, что тебе приходится выслушивать тот бред на постоянной основе.

– У него хорошо поставленный голос и впечатляющий музыкальный талант, – неожиданно ухмылялся Амор, – если не вслушиваться, то можно просто наслаждаться мелодикой.

Его кривоватая усмешка, лукаво прищуренные глаза, голова, склоненная набок в мальчишеском жесте — и Яспер забывал еще и слова его слушать. Он просто смотрел на его изображение и думал об одном — о тех часах вместе, о жаре тела, замечательной, откровенной близости, одновременно вдохновляющей и изнуряющей.

Но Амор продолжал, и Яспер снова слушал.

– … эти сложные построения, по которым выходит, что если нельзя, но правильно выбрать идеолога, то можно, и служить нужно правильно выбранному господину, а его правильно выбирают как раз кардиналы… и я оказался не просто на плохом счету, в черном списке просто потому, что за меня ходатайствовали из Европы.

Амор оказался в сложной ситуации — ему приходилось подчиняться не одному, а целым двум главам: местному, нигерийскому, но и европейскому, потому что лагерь формально подчинялся двору европейского кардинала, функционировал на деньги европейских фондов и по неместным же правилам. Это ставило Амора в сложное положение: формально сценарии службы были похожи, не считая разницы в мелочах. Формально же политика разных кардинальских дворов должна была быть максимально схожей, и ей же подчинялись епископы, а им, в свою очередь, простые священники вроде Амора. Но на деле выходило: что хорошо для европейского епископа, совершенно не подходит священнику без прихода в африканской глуши, а предполагаемое сотрудничество с европейскими клериками зарождало очень сильные сомнения в его благонадежности со стороны его епископа.