Чтение онлайн

Снова чиновники, которые внимательно слушали двусмысленные истории Берта об астрофизическом каннибализме, понимающе кивавшие головами. Они не знали тех чиновников по другую сторону линии связи, которую обеспечивал им Берт, но неплохо понимали их. Имя «Дейкстра» не решался произносить никто, но все, что обсуждалось, было так или иначе связано с ним: попытки предугадать его дальнейшие действия, планы, намерения. Последние выступления. Осторожности в этих речах было предостаточно, они каждый раз останавливались на точке, из которой можно было шагнуть куда угодно, и никто не предлагал ничего конкретного.

Уже в восьми странах действовали временные правительства. Квентин Дейкстра незаметно перестал говорить, как один из кандидатов на пост генсекретаря Лиги, пусть самый возможный, значительный и харизматичный, но не единственный, а начал речи, как будто его уже выбрали. Берт присматривался к тем, кто заправляет лигейскими делами, разнюхивал, что мог, об их связях друг с другом и с Дейкстра, снова отправлялся в Тунис, снова в Нигерию, снова в Ботсвану. Говорил с Иво, писал свои заметки, проверял, прослушивают ли его, снова говорил с Иво, но чуть более развернуто и откровенно.

Наверное, только после того, как Иво Ленартс ворчливо заметил, что Берт твердо решил стать писателем, Берт перевел дух и просмотрел статеечки, которые отсылал в редакцию. Перечитал, удивился, еще раз перечитал. Кое с какими вещами словно заново знакомился: и не помнил, что писал такое. Кое о чем помнил слишком хорошо. Например, два часа шел по дороге рядом с какими-то семьями. После пятилетней засухи они вынужденно признали, что жить в их родной деревне невозможно в принципе. Колодцы высохли, о том, чтобы что-то сеять, речи не шло, машины перегревались после трех километров пути. Редактор сказал: «Остросоциальный очерк. Берт, приятель, я в восторге от твоей социальной позиции, но видишь ли, тот материал, который ты нам выслал, слишком ёмкий. Мы сделаем из него нечто, более пригодное для страницы, окей?» Берт удивился: остросоциальный? Да он просто писал, что видел. Но читать утвержденную версию не рискнул до последнего времени. Ознакомился – и не удержался, ходил по комнате, скрежетал зубами. Они превратили семнадцать тысяч знаков в восемь, перестроили фразы, скорректировали интонацию, предпочли посокрушаться насчет трупов диких животных, лежащих в нескольких десятках метров от переселенцев, которые брели по проселку. О людях не осталось ничего цепляющего. Ну семья, ну другая. Таких – миллионы в Африке, людей – под двенадцать миллиардов на Земле. Это не какая-нибудь антилопа, которых в Африке остается двести пятьдесят с чем-то особей, а исчезновение нанесет непоправимый ущерб дикой природе. Берт припомнил, что он указал на труп такой красотки одному из своих давешних собеседников, и глава семейства раздраженно фыркнул и попытался объяснить на корявом французском, что это плохая коза, очень любит топтать хлопок, они ее всегда отгоняли, а потом им запретили и даже штрафы. Он страстно размахивал руками, и его жена яростно кивала головой. Берт, европеец, привыкший трепетно относиться к любой единице природы, с трудом удерживался, чтобы не заспорить; его собеседники бы не поняли, они – простые крестьяне, все оценивали с точки зрения помогает – или мешает выращивать свои продукты. Та редкая антилопа мешала, и во взгляде, который бросали на нее тот мужчина, его жена и даже дети, читалось даже что-то, похожее на злорадство. Но в опубликованной колонке речь отчего-то шла о козе, а не о семье, и читатели жалели козу и возмущались легкомысленным отношением властей к экологии, а не к бедам семейным тех людей. Наверное, это соответствовало каким-то установкам, внутренней цензуре редакции, но отчего-то на языке неприятно горчило от такого коварства.

Берт устраивал пару раз ностальгический вечер: перечитывал, что уже успел написать, делал наброски для каких-то других вещей, иногда просто сидел и перебирал мысли, как струны на арфе, глядел в потолок или стену напротив – «мечтал». Он пытался хотя бы из уважения к собственному труду определить отношение к нему. К сожалению, не получалось. Какое-то оно было двоедушное, двуличное, как будто говорило одновременно «да» и «нет», приманивало и отпугивало. Берт хотел бы знать, что делать и куда двигаться, и не менее отчетливо он понимал, что за советом, собственно, обратиться не к кому. Иво Ленартс был доволен, что Берт там, где он этого хочет, делает то, чего хочет от Иво начальство, вроде как удачно прикрывается своими пописульками, познакомился с самыми разными людьми и в самых разных местах, а больше ничего и не нужно было. Сибе Винк – ему своей головной боли хватало. Он едва ли бы оценил повод для страданий: Берт зарабатывал своим посредничеством столько, что ему и за год не накопить, да еще в красивом авто разъезжал, если летал в Европу или перемещался по Африке, так первым классом. А что неловко от своей работы – так можно подумать, им, гвардейцам отрадно и почетно понимать, что они делают. Сибе вообще был нехарактерно угрюм. Когда они встречались с Бертом – а это были очень редкие случаи, – он предпочитал отмалчиваться; садился спиной к стене, одну руку непременно держал под столиком, хотя Берт был на сто, ну ладно, девяносто пять процентов уверен, что при нем не было оружия. Самые разные, и даже невинные звуки действовали на него неожиданно: кто-то ронял ложечку, а Сибе вскакивал, подбирался, зыркал глазами по сторонам, прятал руку за пазуху, чтобы, если что, выхватить тизер – которого у него не могло быть. Вообще даже он, гвардеец, не имел права носить с собой любое оружие – на этот счет были как-то очень быстро и споро изданы самые разные распоряжения. Как будто они только и ждали своего часа. Берт попытался осторожно предположить нечто такое, и Сибе только фыркнул:

– А ты думал предположить что-то другое?

Он ухмылялся очень зло, щурил левый глаз больше правого; Берт против воли отмечал отчего-то, какой усталой выглядела его кожа. Не атласной, ухоженной кожей Сибе Винка, а – как у наемника, что ли. Который либо находится в поисках заработка, либо отрабатывает предоплату. И это вечное упрямство – категорический отказ говорить на что бы то ни было, связанное с работой. Только обмолвки, которые, казалось, тревожили Сибе куда больше, чем считал обоснованным Берт.

По ту сторону экранов Иво Ленартс был напряжен, внимателен, сдержан – но доволен. Он охотно приглашал Берта погостить, когда все худо-бедно образуется, не менее охотно делился соображениями насчет тем, которые могут быть любопытны Берту, подтрунивал над ним, мол, звезда журналистики. И прочее. Не менее охотно он отвечал на расспросы Берта о мнении там, на севере, насчет Дейкстра. Насчет ситуации в Африке вообще.

– Видишь ли, Берт, – неторопливо начинал Иво, – мы оказываемся в непростой ситуации, когда пытаемся применить наши лекала к иным странам. История показала, что развитие в геополитическом масштабе значительным образом определяется историей и должно быть, не может не являться ее органичным продолжением.

Иными словами, вмешиваться не собирался никто – предоставляли право на самоопределение. Глупо было бы действовать иначе: если бы посмела вмешаться европейская Лига – общечеловеческие ценности, историческая логика, гуманность, бла-бла, то и другие части света подтянутся, и если с той же Северной Америкой еще можно было бы договориться, то с азиатами этот номер не прошел бы. Берт был уверен, и еще как он был уверен: они договариваются. С Дейкстра и друг с другом. Пока же прикрываются обычной говорильней. Оставалось неясным, как в это уравнение вписывается Тесса Вёйдерс, к примеру, бывшая любимица «Астерры», отчаянно сражающася за «Эмни-Терру» даже со своими повелителями.

И вообще, какую роль во всех этих событиях играют мегакорпы. Что они играли, причем значительную, было бесспорно. Каковы были их цели, оставалось неясным.

Квентин Дейкстра много путешествовал. За ним следовали журналисты, часто прибытию Дейкстра предшествовала внезапная стабилизация ситуации: перестановки в правительстве, к примеру, могли прекратиться, внезапно отменялся комендантский час, исчезали военные, либо вместо обычных появлялись гвардейцы. Дейкстра со свитой размещался в правительственном дворце, его встречал в аэропорту и провожал на собственном кортеже местный царек, глава администрации, премьер-министр, затем могла следовать совместная пресс-конференция, и в течение всего времени пребывания в местных СМИ регулярно появлялась информация: Дейкстра то, Дейкстра се, совместный обед с тем и тем, плодотворное обсуждение политической ситуации. Лиоско, который тоже вроде как считался претендентом, не получал и половины такого внимания. Оставалось задуматься: как долго и как усердно работал над своим успехом этот Дейкстра.

Однажды в июне, когда по счастливому или, по крайней мере, приятному стечению обстоятельств, Берт проводил время в Претории, а Сибе Винк был в увольнении – «целых пять суток, приятель! Целых. Пять. Суток!», они сидели в одном непримечательном баре в относительно благополучном районе. На стенах работали голо-экраны, на доброй половине, разумеется, Дейкстра, рядом – футбол, кто хотел, мог подключиться к любому каналу, но народ предпочитал негромко переговариваться о чем-то ином.

– Эйдерлинка едва не разжаловали в лейтенанты. Его. С его сокровищницей на груди. С его-то орденами, – недоуменно поднимая брови, рассказывал Сибе. – Нет, человек он упорный, конечно. Себе на уме, я всегда это знал и всегда говорил. Берт, я ведь и тебе говорил. Я искренне уважаю Эйдерлинка. Искренне. От всей души! Он – один из лучших гвардейцев, которых я знаю. И я тебе скажу, приятель, я тебе совершенно искренне скажу одну вещь: нас, избранных, не трогают. Не трогали. Мы всегда отличались независимостью. И мышления тоже. Но тут что-то такое… хм. – Сибе сделал основательный глоток и осмотрелся. Негромко, скороговоркой он сообщил Берту: – Я знаю, что тут хрен прослушивают, местный владелец за этим делом очень следит. И вот… – он достал из кармана маленький совсем брусок, – не промышленная штука, а очень даже индивидуальная. И все равно кажется, что нас того… – Сибе спрятал брелок в карман, поглядел по сторонам. Берт понимающе покивал головой, пробормотал что-то: «Знаю, понимаю, сам такой». Сибе продолжил: – Так вот. Эти бюрократы не боятся требовать от нас. От нас!

Он стукнул себя кулаком в грудь. Берт даже поежился, до того энергичным, резким, решительным было движение, как только ребра выдержали.

– Посмотри на это с другой стороны. Вы давали присягу служить народу. Чиновники как раз этот народ и представляют.

Сибе гневно фыркнул. Он скривился, как если бы унюхал что-то категорически невыносимое; снова сделал глоток. Посидел немного, морщась, словно пытался определить: продолжать ли разговор с таким ненормальным типом, или нет.

Берт невесело усмехнулся.

– Да знаю я, – протянул он. – Сколько здесь стоят чиновники и чьи интересы выражают.

– Плевать бы на это! – Сибе от возмущения приподнялся над стулом. – Начхать на то, сколько они стоят! Мы все чего-то, да стоим, дело не в том! Понимаешь, нас – нас! – заставляют заниматься всякой дрянью, которую не каждый констебль соизволит делать, понимаешь? Я тебе скажу, европеец, что ты не понимаешь, – в Берта нацелился палец Сибе – длинный, изящный по форме, грубый при этом, давно не облагороженный маникюром, а ведь Сибе Винк с чисто сибаритской тщательностью заботился о себе, – у нас есть гордость! Мы учились, тренировались, сражались даже – не для того, чтобы слушать приказы от всякой шантрапы! Всякой! Мне – гвардейцу – всякий говнюк будет приказывать! И самое главное, они ведут себя, как будто имеют право, ты понимаешь?