Чтение онлайн

Это было задумано как вызов; это было расценено как вызов. Берт зафыркал, шумно засопел и отключился. Коринт к невеселому удивлению ощутил, как что-то словно кольнуло его упреком: не стыдно? Тебе действительно этого хотелось? Не боишься, что он расценит это иначе? Человек – тварь непредсказуемая, пусть ты и ловок в играх с ним. А ведь Коринт знал наверняка, что Берт непременно будет поджидать его у дома, если же задержится по пути, то явится сразу же после того, как Коринт придет домой. Знал – уверен не был. Словно разные части мозга функционировали автономно друг от друга, отказываясь делиться информацией. Поэтому Коринт не спешил – не желал разочаровываться.

И то ли он слишком увлекся умствованиями насчет того, отграничены ли друг от друга когнитивная и волитивная сферы, читай воля и знания, либо взаимосвязаны сложно и неразрывно, просто время от времени переходы могут сбоить, создавать пробки, не пропускать сведения, что, выйдя из такси, увидев крупную фигуру Берта, топтавшегося неподалеку от подъезда, не обрадовался. Не испытал ничего, даже удовлетворения. Берт действительно был предсказуем именно так, как рассчитывал Коринт; он отреагировал соответственно интуитивным предположениям, а Коринт не мог найти в себе чуточку самодовольства, чтобы разогнать серую пелену апатии. Но игру нужно было доигрывать до конца, что бы ни думал себе Коринт. И он остановился, высокомерно осмотрел Берта с головы до ног, указал подбородком в направлении вдохной двери и пошествовал туда, нисколько не сомневаясь, что Берт поспешит следом.

Поприветствовав консьержа, Коринт кончиками пальцев указал за спину:

– Это мой гость, – сообщил он консьержу. И продолжил царственное шествие.

Берт благодушно поздоровался с консьержем, и только внимательно вслушивавшийся в его речь человек отметил бы скованность. Несколько непривычную в оптимистичном обычно, не сомневавшемся в себе, немного вальяжном Берте. Коринт отчего-то вслушивался в простые, многократно за день произносимые слова с острым вниманием. И он уловил неловкость – робость, возможно – растерянность Берта. Неплохое лекарство для самолюбия. Слишком мало, впрочем, чтобы избавиться от беспокойства.

Лифт был просторным, как и все в доме, Коринта и Берта разделяло не менее двух метров. Коринт присел на поручень, Берт остался стоять у двери, смотрел на него, набычившись, склонив голову, напоминая носорога, собиравшегося броситься в атаку. Или дикого кабана – с мощным корпусом, с жесткой щетиной, с маленькими, гневно посверкивающими глазками. Уродливое сравнение. Привлекательная картина, как ни странно. Берт действительно готовился к атаке.

Коринт испытывал возбуждение – смесь страха, предвкушения, жажды чего-то нового, удовлетворения. Не в последнюю очередь растерянности: он давно играл в эти игры, очень хорошо знал правила, по которым строились маневры обеих сторон, целью которых было как раз свести двоих людей для получения плотского удовольствия, не более. Обе стороны могли преследовать разные цели, не совпадавшие с намерениями противника, но результат как правило устраивал их; сам процесс должен был доставлять удовольствие. Это обычно, когда нужно было получить выгоду. Берту было на нее наплевать, и это бесконечно усложняло ситуацию. Это тревожило Коринта куда больше. Это усиливало в нем растерянность.

Коринт не хотел оказываться инициатором любого шага, который мог казаться логичным, уместным, оправданным в этой ситуации, пусть по коже волнами пробегали электрические разряды, пусть по ощущениям волосы на голове искрились от напряжения, пусть грудь сдавливали невидимые обручи и было жарко, душно, не хватало кислорода, а кровь с шумом билась в висках. Он не хотел брать на себя такую ответственность, не хотел оказываться зависимым от кого бы то ни было, пусть от Берта Франка, простоватого, вроде надежного, почти предсказуемого, кажется, влюбленного, в связи с этим поглупевшего. Коринт не сомневался, что способен вертеть им, как вздумается – но он не хотел делать первый шаг. Он отчетливо осознавал, что хочет – жаждет перемены в их отношениях, именно такой, и не представлял, как подтолкнуть Берта к ней. Решил спровоцировать его немного. Неторопливо облизал губы, глядя на Берта пристально, прищурясь: Берт задержал дыхание. Переступил с ноги на ногу – неторопливо, плавно, намекая всем телом, как он гибок, как горяч, податлив, охоч до удовольствий: Берт пожирал его глазами, покачивался в такт движениям Коринта, словно пытался удержать себя от точного их повторения. Коринт неторопливо погладил приятно-теплый деревянный поручень подчеркнуто ласкающим движением: Берт закаменел, следя за его рукой, за длинными, ловкими, умелыми пальцами. Лифт остановился, Коринт сделал шаг в направлении двери, замер и взглядом приказал Берту выметаться и ждать его у двери: Берт подался вперед – и Коринт взволновался, его воображение вспыхнуло живописными образами, представляющими Берта, утверждающего над ним свою власть – подчинявшегося, смирявшегося под властью Коринта – требовавшего равноправия. Но он, кажется, недооценил Берта – тот собрал остатки благоразумия и вышел из лифта. Коринт неторопливо направился к двери, прошел совсем рядом с Бертом, задержался, многообещающе посмотрел на него и приблизился к двери. Положил руку на панель-ключ, бросил на Берта двусмысленный, призывный и одновременно насмешливый взгляд через плечо и вошел в открывшуюся дверь.

Берт сдрейфил. Ему нравилось быть влюбленным, ощущать себя влюбленным, смаковать это чувство, засыпать с глуповатой, мечтательной улыбкой на лице, ставшей уже привычной, видеть сны разной степени пошлости, просыпаться возбужденным, предвкушать новую встречу, воображать ее, готовиться к ней. Эта необязательность в отношениях – она как раз и была привлекательной. Можно было восхищаться объектом своей влюбленности, но при этом рассчитывать, что он всегда будет представать перед тобой если не безупречно одетым, готовым к светскому мероприятию, то по крайней мере привлекательным и облагороженным. Совершенно не нужно было заботиться о совместном будущем, о том, чтобы узнавать друг друга; по большому счету, более близкое знакомство с Коринтом, выходившее за рамки ночных гулянок, комм-разговоров, состоявших если не из бесконечного флирта, то из обмена легкомысленными и никак не относившимися к реальной жизни репликами, страшило Берта. А вдруг он не такой? А вдруг они оба совсем другие? А вдруг на чуть более настоящего Коринта у него разовьется аллергия? А вдруг сам Коринт на деле такое гадкое существо, которое следует держать в изоляции от рода человеческого? Берту очень не хотелось, чтобы очарование собственной влюбленностью лопнуло как мыльный пузырь. Поэтому он всерьез задумался о том, чтобы сбежать.

Не успел: Коринт стал в дверном проеме и протянул – властно и жеманно:

– Бе-е-ерт?

Этого одного слова, состоявшего, как померещилось Берту, из одной-единственной, рыжеватой, коричной, звенящей колокольчиками, насмешливой и прозрачной гласной, оказалось достаточно, чтобы он впал в привычное рядом с Коринтом безвольное состояние. Он глупо заулыбался, попытался согнать улыбку с лица, залюбовался Коринтом, шагнул ему навстречу, снова остановился, внезапно охваченный неловкостью, испугавшийся ее же, рассерженный ею. Коринт повторил свое томное, многозначительное: «Бе-е-ерт?», которому противостоять было невозможно. Берт покорно пошел к двери.

Коринт остался у проема. Когда Берт поравнялся с ним, он ухмыльнулся понятливо, проворковал:

– Я было подумал, что ты решил оскорбить меня, презрев мое гостеприимство.

– Нет, – Берт недоуменно засмеялся, потряс головой, – что ты. Просто неловко. Я могу тебя стеснить, отвлечь от планов. Разных, – уточнил он зачем-то. Пожал плечами.

Коринт поднял руку, положил ее на плечо Берту, глазами указал внутрь квартиры.

– Заходи, – беззвучно, одними губами произнес он. – Зачем оставлять открытыми двери?

Непроизвольно, неожиданно Берт содрогнулся от этого прикосновения. Он глазел на Коринта, открыв рот, и не дышал. Коринт подтолкнул его и закрыл дверь.

Войдя, Берт снова замер. Коринт маячил за его спиной.

– Кофе? – прошептал он над плечом Берта. – С молоком, если я не ошибаюсь?

Берт медленно повернулся на голос. Его отделяли добрых пятнадцать сантиметров от лица Коринта, с такого расстояния можно было рассмотреть глаза с голубоватыми белками и парой кровеносных сосудов крупнее обычного; оказывается, у Коринта были карие глаза – почти черные, но все-таки в радужке угадывался шоколадно-коричневый оттенок. Можно было чуть пристальней посмотреть на кожу – она была холеной, кажется, Коринт не брезговал пудрой; на щеках и над бровями были видны крупные поры; морщины совсем незаметны – то ли давний, непрекращающийся, тщательный уход, то ли услуги косметической медицины, возможно, и то, и другое. Личный ассистент топ-менеджера «Эмни-Терры» наверняка может позволить себе куда больше, чем независимый и одинокий Горрен Даг, к примеру, или тем более его наемный работник. И натянутая усмешка, и пристальный, решительный взгляд. Берта тянуло к нему, но и необходимость стряхнуть с себя влюбленность в идеального, им же придуманного Коринта, шагнуть, как в воду, в иные отношенияя – ему было жаль; не хотелось; напротив, хотелось узнать иного Коринта, который не мог быть плохим. Кажется, ему не хотелось и Коринта разочаровывать. А вдруг он, узнав Берта поближе, утомится им, останется неудовлетворенным?

Словно подслушав мысли Берта, насладившись ими и решив немного поощрить его, Коринт выскользнул из-за его спины, небрежно повел плечами, словно пиджак внезапно стал неудобен, и пошел в сторону кухни.

– Я рассчитываю, что ты осмотришься самостоятельно. Кажется, моя квартира типична, насколько может быть типична квартира одинокого метросексуала, проводящего много времени вне дома. –Говорил он, неторопливо отдаляясь от Берта. – Я долго не мог понять, хочу ли я, чтобы моя квартира была похожа на все гостиницы мира одновременно, или наоборот, хочу напичкать ее индивидуальностью.

Он замолчал. Берт подождал ответа, огляделся в поисках ванной, затем, ощутив, что пауза затянулась, произнес:

– И? Решил?

Коринт вышел из кухни.

– Я имею обыкновение слишком увлекаться подчеркиванием моей индивидуальности. В основном это забавно. Иногда утомительно прежде всего для меня. Вместо того, чтобы выражать свои настроения, я выискиваю в себе свою индивидуальность. Это, знаешь ли, выматывает.

Он помахал рукой в воздухе, высокомерно улыбнулся и снова вошел в кухню.