Путь домой. Книга вторая
Шрифт:
Широколицый мальчишка постарше меня стоял, уверенно разведя ноги и опираясь правой рукой — на уровне груди — на рукоять бастарда. На левой, согнутой перед правой, сидела охотничья птица. Голову покрывал шлем с наносником и выпуклыми надглазьями, из-под него падали волосы. Ноги статуи вырастали прямо из камня и, присев, я различил на нём буквы, похороненные в зауми готических завитков:
AD HONORES
— Ад… хонорес… — призвав на помощь все свои знания, прочёл я. — Ад хонорес… Ради чести, если по латыни… — я встал с корточек и, положив руку себе на бедро, посмотрел в ту сторону, куда смотрел каменный мальчишка. — Ради чести…
Я не знал, кто и когда он был. Во всяком случае, он пришёл из тех времён, когда на письме мысли считалось приличным излагать лишь на латыни, не важно, из какой ты страны — значит, не позже XV века.
Но слова, выбитые на граните — под ними я мог подписаться.
Михаил Трегер
Ну что ж, корабль готов, Поймали ветер снасти, Над башней маяка Созвездия зажглись… И окнами домов, Распахнутыми настежь, Глядит издалека Притихший сонный Лисс. На сотню мелочей Удача неделима, На сотню мелких бед Не делится беда. Когда в судьбе твоей Гроза проходит мимо, То в чьей-нибудь судьбе Она гремит тогда. И если злой недуг В сердцах ещё горячих, Ты щедростью своей Им светишь до конца. Но жалко, что крадут Огонь твоей удачи Огарками свечей Холодные сердца. Когда придёт пора — Устало веки смежишь, Свой долго перед судьбой Давно вернув сполна… А где-то до утра Глядит с тоскою Режи, Как тает над водой Ущербная луна.Я стоял с трёх до пяти вечера вместе с Раде и Анри. Было ещё совсем темно, когда Сергей растолкал меня.
Луна торчала где-то на юго-востоке. Было холодно, особенно если учесть, что я вылез из-под плаща во сне и не нашёл его. Раде где-то неподалёку с хряском и воем зевал. Анри не было слышно.
— Проснулся? — уточнил Сергей. — Тогда я ложусь, давай. Всё тихо… Да, роса легла. Обуйся…
…Роса в самом деле легла. За мной оставалась чёрная дорожка. Я чуть не налетел на Анри — он сидел на корточках и, вздрагивая, умывался этой росой.
— Помогает? — осведомился я. Анри фыркнул, кивнул:
— Ага, я уже проснулся…
— Ну тогда подкинь дровишек в костёр, а мы посмотрим, что и как вокруг, — я на ходу нацеплял росы в ладони, вытер лицо. — Раде!
Он подошёл, бесшумно ступая, предложил:
— Пройдёмся, глянем туда-сюда.
— Угу, — я махнул рукой и, на ходу затягивая ремни «сбруи», зашагал вокруг холма. Раде двинулся в другую, я услышал, как он засвистел что-то явно народно-македонское. Костёр разгорелся поярче — Анри до него добрался наконец.
Я отошёл подальше, постоял под прикрытием склона холма, ожидая, пока привыкнут получше глаза. Нет, ничего опасного или необычного в степи не было. Я постоял ещё, зевнул, передёрнул плечами и широко зашагал назад.
Раде вернулся одновременно со мной. Анри устроил возле костра несколько охапок хвороста, на которые вполне можно было сесть. Мы и сели, помолчали, низачем протянув руки к огню. Потом Анри сказал:
— Анекдот вспомнил. Димка сегодня рассказывал, то есть, вчера, пока шли… Кто такие хохлы?
— Украинцы, а что? — не понял я.
— Ну, анекдот же… Двое хохлов идут по лесу. Один над другим подшутить решил, как гаркнет: «Нэгры!» Второй аж присел: «Дэ?!» Первый смеётся: «Здрыснув, а?!» А тот в ответ: «Да тэ ж я з яросты!»
Анри ухитрился даже воспроизвести украинский акцент. Мы посмеялись, снова немного посидели, и Анри, вздохнув, немного смущённо сказал:
— Там, у американцев, у Сэма… такая девчонка была… Фредди, Фредерика. Я чуть с ним не ушёл из-за неё.
— Чего ж не ушёл? — лениво спросил Раде, сцепляя пальцы и потягиваясь. Анри вздохнул:
— Да ну…
— Ну, к нам бы её переманил.
— Не успел, — признался Анри.
— Ну, хоть повалялся с ней? — продолжал допытываться Раде. Анри густо покраснел и кивнул. Потом признался:
— Думал, что ничего не получится.
— Получилось?
— Вроде да…
— С высоты своего сексуального опыта… — начал Раде, но я его безжалостно перебил:
— Полученного не так давно, а?
— Ладно тебе… — добродушно отмахнулся он, но тему не продолжил, задумался о чём-то. Его девичьи красивое лицо стало угрюмым.
— Ты чего? — тихо спросил я. Раде поморщился, потом сказал:
— Да… Слышал, наверное? Югославии-то моей больше — ау. Война там идёт. Настоящая гражданская…
— Слышал, — отозвался я. Раде поморщился снова и добавил:
— Понимаю, что ко мне это отношения уже не имеет, а всё равно тошно…
— А я когда узнал, что Союз накрылся, то как-то слишком даже спокойно воспринял, — вспомнил я, вставая. — Ладно, Анри, ты посиди, а мы ещё пройдёмся, посмотрим…
…У тебя отец ведь был шишкой? — уточнил я. Мы стояли и смотрели на степь. Раде кивнул. Потом признался:
— Знаешь, ты мне сперва очень не нравился.
— Ты мне тоже, — ответил я так же искренне. — Не из-за отца, конечно… Смотри, вон бизоны пасутся… Или спят?
— Поохотиться бы на них, — заметил Раде.
— Ещё успеем, — кивнул я.
Юрий Ряшенцев
Далека дорога твоя — Далека, дика и пустынна… Эти даль и глушь Не для слабых душ… Далека дорога твоя… Прерия, Прерия, Великая Даль… Индейские перья, Английская сталь… Высокая плата — Смешная цена… Вот только бы шляпа Была бы цела — Ну и, конечно, мне дорого где-то То, на что эта шляпа надета… Впереди ещё полпути — Позади уже полдороги… Помолись богам, Сколько есть их там… Впереди ещё полпути… Быстро едешь — Раньше помрёшь… Тихо едешь — Вряд ли доедешь… Так живи, не трусь, Будь, что будет — пусть, А что будет — после поймёшь…Весной тут, наверное, течёт река. Но сейчас из-под моих ног облачками поднималась тонкая серая пыль, слоем оседавшая на одежде, коже и волосах. Нестерпимо пекло стоящее в зените солнце.
Воды не было вторые сутки. Только то, что во флягах, пока полных на две трети.
Андрей помог мне подняться на обрыв, бывший речным берегом, мы вместе вытащили Видова и Мило. Где-то километрах в сорока впереди маячили невысокие, но крутые скалы, у их подножья ярко зеленела полоска растительности. Там вода наверняка была, но расстояние значило, что до воды мы доберёмся только завтра к вечеру, а пока предстоит полдня, ночь и день мучений. Впрочем, в отряде давным-давно уже никто ни на что не жаловался. Не жаловались и сейчас — на сушёное мясо, обдирающее рот и глотку; на соль, склеившую волосы и слоем выступившую на коже; на невероятную ночную духоту и на постоянный горячий ветер с юга в левую щёку; на пропылившуюся насквозь кожаную одежду и на резь в глазах, которые нечем промыть…
Мило несколько раз махнул в сторону скал. Видов сказал:
— Интересно, почему тут всё так пересохло? В обычной прерии вода есть…
Ему никто не ответил. Мы подождали, пока пройдёт основной отряд. Мальчишки и девчонки неспешно перебирались через высохшую речку, чертыхались и отплёвывались, влезали наверх и, обмениваясь негромкими репликами, всматривались в скалы.
— В той Америке тут небось везде города и парки? — поинтересовался Димка у Юджина. Тот помотал головой:
— Да нет, тоже пустыня… Только дороги через неё и городки. С мотелями.