Чтение онлайн

Когда приблизились к станции, выяснилось, что поезд дальше не пойдет. Впереди еще не восстановлен мост. Сколько простоит здесь поезд, никто не знал.

Станция стояла в лесу. Она не была разрушена. Между деревьями виднелись домики. Следов войны не заметно, если не считать поезда, набитого людьми в серых шинелях да почерневшими от боев и непогоды пушками с засохшей грязью на колесах.

Савчук стал убеждать актеров не дожидаться, пока пойдет поезд (он может простоять неделю), а отправиться в Умань пешком. По пути они зайдут в его село, переночуют, отдохнут, а оттуда до Умани четыре километра. Предложение было заманчиво. Петру Петровичу понравился разговорчивый солдат, и он мечтал, как они хорошо проведут вечер в теплой семейной обстановке. Савчук так расхваливал свою жену и так радушно приглашал артистов, что они в конце концов согласились. Шестнадцать километров казались им сущим пустяком после тех мытарств, которые они испытали, волоча на себе машину вместе с Володей.

Решение принято. Группа из трех артистов и солдата-отпускника двинулась через лесок. Этот лесок, состоявший из лиственных и хвойных деревьев, напомнил артистам родные места. Им невольно взгрустнулось: так далеко забросила их судьба. Если бы они знали, в какие дали она их еще забросит!

Тропинка, по которой они шли, была почти сухая. Местность здесь холмистая, почва песчаная, под ногами похрустывала хвоя, душисто пахло смолой. Дышалось легко. Петр Петрович отыскал длинную палку и шагал со своим посохом, как библейский патриарх. Старый охотник Иван Степанович тоже оживился, особенно когда увидел зайца, метнувшегося в сторону. Он пожалел, что не взял с собой охотничьего ружья. Катенька шла легкой походкой, держа в руке маленький чемоданчик. Ее думы были неопределенны и несколько грустны.

В пути артисты обменивались впечатлениями. Петр Петрович строил планы на будущее — оно рисовалось в самых радужных тонах. Со свойственным ему оптимизмом он легко разрешал все вопросы, в том числе и мировые. Например, остановившись при выходе из леса и опершись на свой посох, он высказал предположение, что войне скоро конец.

— Почему вы так думаете? — подал реплику Иван Степанович.

— Немцы выдохлись.

— Почему же они выдохлись у нас и не выдохлись на Западе, где их никак не сдвинут с места? Ведь не может же война у нас кончиться, а там продолжаться?

— Мы лучше воюем.

— Почему же союзники воюют хуже?

— А потому, что мы сильнее их ненавидим фашистов, — твердо ответил солдат. Задумчиво посмотрев вокруг, он продолжал: — Их страны не знали тех несчастий войны, которые пережила наша земля.

— Вы совершенно верно выразились, дорогой Григорий Митрофанович, — поддержал его Петр Петрович. — Мы потому и торопимся победить, чтобы поскорее остановить разорение нашей земли, варварское истребление людей. Поэтому мы никак и не догоним наступающие войска.

Наши путники двигались гуськом по тропинке, замыкающей была Катенька. Петр Петрович расспрашивал солдата о самых разнообразных вещах: как жили здесь до войны, что представлял собой их колхоз, сколько вырабатывали в среднем на трудодень и т. д. Интересовал его и город Умань. От кого-то он раньше слышал или читал, что в небольшом городке Умани прекрасный парк. Парком ездят любоваться туристы, ибо он является своего рода чудом, сотворенным в далекие годы человеческими руками в степи. С парком связана какая-то романтическая история. Савчук подтвердил, что парк действительно исключительный по красоте.

— Мы обязательно побываем в нем, — обернувшись к спутникам, сказал Петр Петрович. — Катенька, вы напомните мне, мы должны разыскать какого-нибудь старожила, он расскажет нам подробнейшим образом о парке. Григорий Митрофанович говорит, что кто побывает в нем, не забудет его на всю жизнь. Как много чудесного в нашей стране! — глубокомысленно произнес Петр Петрович.

Настроение участников бригады было приподнятое.

Подогревал его солдат-отпускник рассказами о хлебосольстве жены, об ожидавшем их добром ночлеге. «Только бы все были живы-здоровы», — добавлял он, как бы заклиная судьбу и отстраняя все беды и напасти от своей семьи. Чем ближе подходили к селу, тем он больше волновался, тем неувереннее чувствовал себя и тем чаще вздыхал и задумывался. Петр Петрович всячески старался поддерживать в нем бодрость духа, рисуя самые радужные картины.

— Представьте себе, голубчик Григорий Митрофанович, — фантазировал он, — приходим мы в село и встречаем у колодца прекраснейшую женщину, и вы узнаете в ней свою жену. Но вы не сразу открываете себя, прячетесь за высокую фигуру Ивана Степановича, а я подхожу

к красавице и спрашиваю:

— Не будете ли любезны сказать нам, где живет почтеннейший Григорий Митрофанович Савчук?

— Вы ищете Григория Митрофановича Савчука? — восклицает женщина в крайнем волнении. — Так это же мой муж. Он на войне. А вы его разве знаете? Вы принесли от него известие? Как тревожилось мое сердце! Как я стосковалась по нем! Как жду его! Пойдемте же скорей в мою хату, расскажите мне о нем!

— А кто это там прячется, голубушка, за тем высоким представительным мужчиной, не бачите? — спрашиваю я.

— Кто прячется? Где прячется? Ах!.. То ж мий чоловик…

Петр Петрович для вящей убедительности вставляет украинские слова, разыгрывая трогательную сцену.

Идти, однако, тяжеловато. Идут они медленно и доходят до села только к вечеру. Примерно посреди села стоит хата Савчука. Путники приближаются к хате, стучат. В окнах темно. Зажигается светец, слышатся шаги. Женский голос спрашивает, кто стучит.

— Видчини, Мария! — говорит, дрожа от волнения, Савчук.

Дверь отворяется, они входят в. хату, перед ними отступает женская фигура в рубашке.

— Что-сь такое? — говорит солдат женщине, как будто совсем не узнавшей его. — Мария! Голубка моя! Да я ж твой муж.

Но она не бросается к нему, не целует его, не плачет у него на плече. Она упирает руки в бока и равнодушно говорит:

— Пизненько прийшов!

— Где хлопцы?

— Хлопцив поховала, теперь живу с другим, — отвечает она, небрежно кивнув на перегородку, за которой, должно быть, кто-то спал.

Савчук зашатался. Опустился на табуретку. Женщина стояла перед ним неподвижно, как перед чужим.

Он сидел, охватив голову руками, и плакал. Плакал о хлопцах, о разрушенной семье, о разбитой любви.

Артисты стояли у двери, как тени, боясь пошевельнуться и своим присутствием нарушить тяжелую сцену.

— Так! — сказал Савчук, поднимаясь с табурета. — Усе! Прощевайте!

Они шли по темному селу, которое глядело на них черными окнами. Ни в одном не было света. Кто приютит их? Кто накормит? Солдат успокоил их. На конце села жил старший брат. Можно переночевать у него. Они дошли до крайней хаты. Солдат постучался. Опять в окнах мелькнул светец, послышался женский голос. Их встретила жена брата, высокая женщина с изможденным лицом. Всплеснула руками и бросилась к солдату на шею. Долго не могла выговорить ни слова, слезы душили ее.

— Де Василь? — спросил солдат, взволнованный не меньше ее.

Успокоившись, она ввела их в хату, стала раздувать печку.

Вот что узнал от нее Савчук о своей семье.

Жена его гуляла и с немцами, и со своими. Детей забросила. Младший умер от простуды, старший попал под немецкий танк. Брат Василь на войне. Известий от него нет.

Женщина залилась слезами.

— Горе! Горе! — повторяла она.

Солдат расспрашивал ее, как освободили село, что стало с колхозом, как она живет сама.