Чтение онлайн

Хотя текст подействовал, произвел на меня впечатление. Для следующего, 11-го, номера «Черного знамени» я написал передовицу «Гуманизм и социальная революция». В общем и целом эта статья была похожа на мои предыдущие тексты, я обличал лицемерие либералов и парламентской демократии, оправдывал революционное насилие. Эпиграфом я взял изречение Михаила Бакунина - «Кто опирается на абстракцию, тот и умрет в ней», в самом тексте, как и раньше, обильно цитировал Бакунина.

Но, рассматривая вопрос об информационном терроре государства, я сослался на слова Троцкого: «Цинизм бюрократии в обращении с общественным мнением не знает пределов». Я пытался объяснить, почему бюрократия стремится опорочить тех, «чьими именами клянется в своих проповедях и молитвах»: «Марксизм и ленинизм имеют ярко выраженную революционную направленность, дают анализ вызревания революционной ситуации, элементы которой сейчас имеют место. Это-то как раз и невыгодно властям. Всеми силами они стараются лишить складывающую революционную ситуацию субъективного фактора, то есть того момента, когда благодаря действиям революционного авангарда, революционная идея завладевает массами». Пока, писал я, бюрократия не отказывается от марксизма на словах, «это было бы равносильно потери власти». Очернительство марксизма бюрократия доверила либеральной оппозиции, которая «своей антиреволюционной пропагандой» получает «право на существование и даже лакомый кусочек власти».

Дальше я еще несколько раз процитировал Троцкого. Назвал его единственным человеком «из ленинского окружения, который сохранил верность знамени революционного марксизма и ленинизма».

В принципе в тексте легко можно было обойтись и без ссылок на Троцкого. Но я хотел сослаться, чтобы анархистская тусовка заметила изменения в нашей идеологии, в нашем настроении. Марксизм из господствующей идеологии вновь превращался в гонимое, охаиваемое учение. Воспевание Бухарина, «прочитывание Ленина заново», отошли в прошлое. В моду вошел ярый антибольшевизм. И нонконформистский дух заставлял меня с этой модой бороться, используя в частности идеи Троцкого, с которыми я только что познакомился.

Правда, в том же номере «Черного знамени» мы поместили перевод антибольшевистской статьи американской анархистски Эммы Гольдман «Как я разочаровалась в России».

Анархистская тусовка, конечно, заметила то, что я выступил в защиту марксизма. Моя статья не понравилась всем, особенно москвичам. Формально мы еще числились в Конфедерации анархо-синдикалистов, и Андрей Исаев завил, что в ближайшее время поставит вопрос о нашем исключении из конфедерации. Однако произошло это в конце лета, мы сами спокойно вышли из КАС, но до этого произошло еще много событий.

Мое сближение с троцкистами почти все активисты АКРС восприняли безболезненно, никто из нас не был «чистым анархистом», скорее мы были теми, кого во Франции называют гошистами, то есть леваками, ультралевыми радикалами. Только Илья Вольберг как-то напрягся.

На что жил 40-летний Илья, я не знаю. Он поступил в Академию художеств, и занимался тем, о чем мечтал всю жизнь – учился рисовать. Меня это вполне устраивало – Илья занимался оформлением макетов газеты «Черное знамя», и занятия в Академии должны были ему в этом деле помочь. Его влекла жизнь богемы, семейной жизнью он тяготился. У него была любовница, с которой он проводил выходные, говоря жене, что уезжает в другой город «по партийным делам». Любовница, жаловался порой Вольберг, как и жена, - не первой свежести, дама лет 40-ка. И вот в Академии Илья познакомился в молодой художницей, у них закрутился бурный роман. Май 1990 года выдался теплым, солнечным, и любовники часто выезжали на пленер. Личная жизнь затянула Вольберга по уши. И «дела партии» его волновали все меньше.

Как-то мы пересеклись с Вольбергом недалеко от станции метро «Пушкинская», чтобы обсудить текст листовки для рабочих Кировского завода, нашей первой листовки для рабочих. Сидели на скамейке в сквере в ТЮЗа.

– Я хотел с тобой поговорить, - сказал Вольберг после того, как мы обсудили текст литовки и договорились о времени, когда будем размножать ее на его квартире. Вольберг глубоко затягивался сигаретой и смотрел куда-то вдаль. Он любил поэтические жесты.

– Я слушаю.

– Я хочу выйти из дела. Я устал. Я бы вышел и раньше, но боялся, что организация развалится. Теперь я вижу, что ты можешь стать настоящим лидером группы.

Честно говоря, я немного удивился, что Илья говорит так, будто он до этого был лидером АКРС и ждал, когда вырастит смена. Но я его не стал перебивать. Какая, в конце концов, разница, кем считал себя человек? Главное, что он делал.

– Я наконец стал заниматься тем, чем мечтал заниматься всю жизнь – я рисую. Закончу академию – буду себе этим зарабатывать на жизнь, то есть буду профессиональным художником.

– Но все мы должны чем-то зарабатывать на жизнь, - вставил я, хотя уже понял, что дело не в рисовании.

– Ты понимаешь, мне 40 стукнуло. Сколько мне еще осталось? Жизнь пронеслась, я старею. А что, что я видел в этой жизни?! Гребаный совок! Сплошная бытовуха. С кастрюлей давно не сплю (кастрюлей Илья называл свою жену – Д.Ж.). Живем вместе ради детей. Любовница – считай вторая жена, знаем друг друга 15 лет. И вот в Академии я познакомился со студенткой. Она красивая девочка, трепетная такая, мы понимаем друг друга с полуслова. На пленер выезжали… Так почти не рисовали, а только сексом занимались. Я как будто помолодел на 20 лет!.. Ты понимаешь?! Когда-нибудь поймешь! Поймешь, что это такое, когда тебе 40, а ей - 22. В общем, мне приходится выбирать: либо АКРС, либо личная жизнь. Я подумываю уйти из семьи, тяжело мне управляться с женой и с двумя любовницами (Илья попробовал пошутить).

Сейчас-то я понимаю, что Илья переживал банальный кризис среднего возраста. Я его не осуждаю – как писал Лимонов, в жизни мужчины бывают периоды, когда весь смысл жизни сосредотачивает между ног любимой.

Я огорчился, но не стал осуждать Вольберга – он за год сделал для движения столько, сколько другие активисты не сделают за всю свою жизнь. Искал смысл жизни мужик, и вот нашел его в промежности 22-летней художницы. Счастливого путешествия! Buone viaggio, amico!

Меня больше волновал вопрос, кто теперь будет делать макеты «Черного знамени». Мы договорились, что Вольберг будет постепенно «передавать дела». В его приемки мы выбрали Алексея Бера – парня, который появился в АКРС незадолго до «гормонального взрыва» Ильи, но успел зарекомендовать себя как надежный, ответственный товарищ. Бер не был анархистом, ему нравился Ленин, он ходил со значком с изображением Ильича, на котором было отчеканено изречение большевистского вождя – «Наша сила в заявлении правды!».

Так вот. Зная, что Вольберг «отходит от дела», я не предполагал, что именно он будет яро выступать против нашего союза с троцкистами, тем более Вольберг сам читал Ленина и говорил, что «Государство и революция» - «вполне анархическая работа». Как-то мы зашли с Пьером к нему домой. Илья встретил Пьера угрюмо.

Я предполагаю, что 40-летний Илья просто взревновал. Ему было неприятно, что его место занимает 40-летний Пьер. Но, может быть, действительно сыграло свою роль то, что незадолго до нашего знакомства с Пьером Илья прочел книгу о Махно, в которой рассказано, что делал Троцкий, чтобы расправиться с партизанским командиром-анархистом. Так или иначе, Вольберг открыто заявил, что он не хочет общаться с троцкистами.

Я не ожидал такой его реакции, ведь именно Вольберг переписывался с французскими троцкистами с Движения за создание партии трудящихся (MPPT), с которыми мы познакомились еще летом 1989 года, тоже у Казанского собора и которых я сперва принял за обычных западных правозащитников (такими блеклыми были их предложения). Но Пьера Илья невзлюбил. Тем временем Пьер написал передовую статью для 12 номера «Черного знамени», Илья подготовил макет без разговоров. Я подумал, что он успокоился – ведь любовница-то молодая…

Тем временем анархистское сообщество требовало от нас объяснений, почему я в своей статье процитировал Троцкого - палача Махно? И мне хотелось поскорей снять с себя старые одежды. Я переговорил со всеми товарищами, активистами АКРС. Почти все были согласны перейти на марксистские позиции: и юный Янек, и Леша Бер, и, конечно, Георгий Моторов, и тот рабочий паренек, не помню его имя, тот самый, который побил своего приятеля за то, что тот спекулировал «Черным знаменем». Макс Пацифик почти отошел от дел, он работал носильщиком на Московском вокзале, зарабатывал деньги, и новое окружение, честно говоря, отразилось на его поведении не лучшим образом.