Чтение онлайн

подбородком и уголок губ. Она говорит мне, что я секси, и что она любит мои волосатые

ляжки.

– Волосатые ляжки не сексуальны, Пен, – говорю я, целуя ее шею и грудь. Она наклоняет

голову назад.

– Твои сексуальны, – шепчет она, сжимая мои руки.

Зацепив руку под ее скользким коленом, я поднимаю ее ногу к себе на бедро. Пен встает

на цыпочки, прежде чем оборачивает обе ноги вокруг моей талии и накрывает мой рот

своим, задыхаясь, когда я полностью вхожу в нее.

Я смотрю через полуприкрытые глаза, как румянец распространяется от щечек Пен к ее

груди. Она шепчет мое имя, запрокидывая голову назад и раскрывая губы.

Как это далеко от двух детишек, которые плачут из-за глупости, разбивают цемент и

заколачивают окна.

Это любовь.

Всегда была.

Всегда будет.

Когда в моих сексуальных, волосатых ляжках начинается судорога, я прижимаю

Пенелопу к стене и использую ее, чтобы сильнее толкаться, любить глубже. Она тянет

мои волосы и просит еще ... просит и просит, и умоляет, она кричит, чтобы я остановился,

но я не останавливаюсь.

Пока она шепчет нежности на ухо, я прихожу к концу внутри Безумия. Пен убирает мои

мокрые волосы с лица и заставляет смотреть прямо на нее, когда я кончаю.

Она улыбается и закусывает губу.

Когда мы оба успокоились, я чувствую себя отлично. Она становится обратно на ноги,

отталкивает меня игриво, и моет волосы. Я целую ее спину и плечи. Мы смеемся и все

хорошо. Затем она сбрасывает бомбу.

– Как я и пыталась сказать тебе раньше, я разговаривала с твоей сестрой. У нее были

некоторые новости.

– Какие? – спрашиваю я скептически.

– Она и Кайл в минувшие выходные сбежали.

Глава 38

Диллон

Ей не лучше.

Нет никакого лечения для этого.

Очки не делают Грусть невидимой, и секса не так много.

Безумие возвращается с удвоенной силой, и мы сходим с ума.

Я оставил ее сегодня утром, когда не должен был. Она не может быть одна, если она не

чувствует себя осознанной, яркой, и довольной, и Пенелопа не была такой, когда я вышел

из дверей нашей квартиры.

Я позвонил сестре и спросил, сможет ли она подъехать в Сиэтл, чтобы быть с моей

девушкой. Она не может, но обещала, со сквозившим истощением в голосе, позвонить и

проверить ее. Депрессия Пенелопы держит в заложниках Рису на протяжении большей

части месяца. Она приезжала к нам больше раз, чем я смогу отблагодарить ее.

– Можешь прекратить? – говорит мне девушка, сидящая рядом.

Стуча кончиком ручки о стол и вытягивая свои ноги под ним, я смотрю наверх и

сталкиваюсь лицом к лицу с обеспокоенными глазами.

– Извини, – бурчу я, записывая страницы учебника в тетрадь, которые буду перечитывать

позже.

Я просидел целый день на лекциях, это моя последняя пара, и тяжелое чувство страха

накрывает меня изнутри. Мысль о Пенелопе, лежащей в постели в одиночестве,

свернувшись комочком под горой одеял, вызывает мурашки, и я не могу сосредоточиться.

Она выбралась из постели?

Она ела?

Она дышит?

Эта неспособность контролировать свои эмоции и печаль, парализует меня. Все, что я

могу сделать, это беспокоиться, желая облегчить ее плохую жизнь, и чувствовать вину,

потому что я не могу это исправить.

Запустив руку в волосы, я засматриваюсь на настенные часы.

Пять минут.

Еще пять минут и я свободен.

Я наблюдаю, как секундная стрелка совершает свой путь снова и снова, тратя время. Я

слушаю, как тикает каждая минута. Моя нога дергается, и моя ручка падает на стол,

несмотря на стервозный взгляд девушки.

У меня крутит живот, а сердце сжимается.

Еще четыре минуты, и я смогу уйти.

Еще три минуты.

Тик-так, тик-так...

Еще две минуты.

Еще минута.

Тридцать секунд.

Пять секунд.

Я скольжу ключом в замочную скважину, медленно и тихо открывая дверь. Снаружи

светло, но внутри квартиры кромешная тьма и тишина. Я бросаю рюкзак на диван и иду в

спальню, занося пищевой контейнер, который принес с собой.

– Привет, – шепчет Пенелопа, поднимая одеяло, чтобы я поместился рядом с ней.

– Эй,– я целую ее в лоб. – Ты в порядке?

Она качает головой улыбаясь, несмотря на слезы, которые катятся из ее глаз. Я зажигаю

светло-розовую и белую свечи и открываю контейнер. Пенелопа понимающе улыбается.

– Счастливого двадцать первого дня рождения, – я шепчу, держа кекс, чтобы она задула

свечи.

Свечи горят, но ни один из нас не задувает их. Наша спальня освещается легким

оранжевым светом пламени. Пенелопа и я смотрели друг на друга, наши сердца бьются

вместе, а дыхание хриплое.

– Мы должны быть счастливы. Нам двадцать один, – она тихо плачет.

Я загадываю желание, которое загадываю всегда, и задуваю свечу. Потянувшись к ней, я

прижимаю ее так чертовски близко. Так чертовски крепко, чтобы она никогда, никогда,

никогда не сомневаться в моей преданности. Я целую макушку Пенелопы и позволяю ей

плакать в мою грудь.

– Нет, все хорошо, – я улыбаюсь, откинувшись и закрыв глаза. – Все прекрасно.

Глава 39

Диллон

– Мы переезжаем.

Пенелопа сваливает нарезанный картофель с разделочной доски в чашу с тушеным мясом.

Она брала уроки кулинарии, так что прошли те времена, когда мы ели сырые спагетти с