Чтение онлайн

И так было со всем. «Вместо понятия государственного строя, – пишет Маркс, – мы имеем строй понятия»; это означает, что Гегель, вместо того, чтобы показать, как государственный строй осуществляется в действительности общественной жизни, какие силы поддерживают такой государственный строй и чьею милостью или немилостью определяются законоположения государственного строя, которые создают «строй понятий», вместо этого он разлагает понятие на составные части, не заботясь о том, находится ли оно в соответствии с действительностью.

Это явствует из сопоставления, которое делает Маркс для того, чтобы раскрыть различного рода оценки государственного суверенитета – сначала у обыкновенного смертного, потом у Гегеля. Что же думает обыкновенный смертный, «обыкновенный человек», когда он употребляет выражение суверенитет? «Обыкновенный человек» говорит:

«Монарх обладает суверенной властью, суверенитетом». А что говорит Гегель?

«Суверенитет государства есть монарх». Различие налицо. Обыкновенный человек говорит правильно, Гегель – неправильно. Чтобы показать яснее, в чем, собственно, состоит ошибка Гегеля, Маркс использует еще один пример: «Подобно тому как не религия создаёт человека, а человек создаёт религию, – подобно этому не государственный строй создаёт народ, а народ создает государственный строй».

Конечно, мысли, высказанные в такой форме, выглядят так, как будто Маркс еще не видел, что при господствовавшем тогда положении народ не создавал и не мог создавать государственный строй. Но роль народа была хорошо известна Марксу. Эта мысль становится ясной в другом месте, так же как становится ясным и то, что положение является как раз таким, каким представлял его Маркс, что дало ему основание предпринять критику гегелевского учения о государственном праве и помогло ему правильно претворить эти знания в жизни «…для установления нового государственного строя всегда требовалась настоящая революция», – писал он в одном месте, «точно так же и демократия есть сущность всякого государственного строя, социализированный человек как особая форма государственного строя», – писал он в другом месте. Но Маркс видел больше: «Характерно здесь только то, что люди, лишённые всякой собственности, и сословие непосредственного труда, конкретного труда, в меньшей степени являются сословием в гражданском обществе, чем той почвой, на которой покоятся и движутся его круги». Если историческая миссия пролетариата еще и не была понята, то как производительная основа буржуазного общества пролетариат был уже признан Марксом.

Тем более бессмысленным должен был выглядеть «суверенитет» в гегелевском понимании, согласно которому он был подобен силе абсолютного понятия, персонифицирующейся в определенной личности, в монархе, которая на этом основании должна быть признана и, конечно, не может быть устранена. Маркс остроумно иронизировал: «Гегель доказал, что монарх должен родиться, в чём никто и не сомневается, но он не доказал, что рождение делает его монархом». Это была высказанная в несложной форме решительная критика Гегеля, которого Маркс в другом месте упрекает в «некритичности» и «мистицизме», «бессмысленной непоследовательности» и «начальственном разумении», что Маркс назвал «отвратительным».

Выступая столь критически против гегелевского учения о государстве, Маркс не только освободил гегелевскую диалектику от идеализма, так что в результате отбрасывания гегелевского идеализма как негодной части была сохранена гегелевская диалектика как необходимая часть, но Маркс коснулся здесь уже и идеализма в гегелевской диалектике. Маркс говорил: «Гегель дарует своей логике политический организм; он не дает логики политического организма». Маркс критикует здесь Гегеля за то, что он намеревался внести логику в исторический процесс, в то время как надо было сделать наоборот, в самом историческом процессе обозначить его логику или диалектику.

Маркс обнаружил и ряд других недостатков в гегелевском учении о государстве. Гегель считал изменение государственного строя постепенным процессом. Маркс думал наоборот: «Категория постепенного перехода, во-первых, исторически неверна и, во-вторых, ничего не объясняет»; таким образом Маркс объясняет необходимость революции.

Итог своей критической полемики с гегелевским учением о государственном праве Маркс выразил следующим образом: «Точно так же подлинно философская критика современного государственного строя не только вскрывает его противоречия как реально существующие, но и объясняет их; она постигает их генезис, их необходимость. Она их постигает в их специфическом значении. Это понимание состоит, однако, не в том, чтобы, как это представляет себе Гегель, везде находить определения логического понятия, а в том, чтобы постигать специфическую логику специфического предмета».

Только таким образом мог открыть Маркс исторические законы. Работа «К критике гегелевской философии права» явилась той теоретической основой, в результате развития которой Маркс стал последовательным приверженцем дела и идеологии пролетариата и вместе с Энгельсом создал диалектический и исторический материализм.

О «смертном приговоре», вынесенном «Рейнской газете» правительством, Маркс сообщил уже в январе 1843 года в одном из писем к Арнольду Руге, еще за несколько недель до своего выхода из редакции газеты. Маркс не был ни удивлен, ни обескуражен. Он смотрел в будущее дальше, чем большинство его современников. При данных обстоятельствах политическая борьба, которая опиралась исключительно на «Рейнскую газету», уже больше не казалась ему отвечающей времени: «…в закрытии „Rheinische Zeitung“ я вижу некоторый прогресс политического сознания…» [57] , – писал он в письме к Руге. Но этому прогрессу политического сознания в Германии пока еще не сопутствовало никакое действие. «В Германии я не могу больше ничего предпринять. Здесь люди сами себе портят» [58] .

Маркс искал место, где бы он мог написать и опубликовать то, что он действительно думал: «Противно быть под ярмом – даже во имя свободы; противно действовать булавочными уколами, вместо того чтобы драться дубинами. Мне надоели лицемерие, глупость, грубый произвол, мне надоело приспособляться, изворачиваться, считаться с каждой мелочной придиркой» [59] . В течение некоторого времени он предполагал издавать совместно с Гервегом «Немецкий вестник» в Цюрихе. Он всячески стремился найти такое место, где он мог бы свободно и открыто говорить о единстве революционной теории и практики. До осени 1843 года длилась переписка с Руге. Основное содержание ее составляют: литературные планы, размышления, касающиеся издания журналов и возможности их выпуска в том или ином месте. К этому времени относятся также критика гегелевской философии права, явившаяся теоретической основой окончательного разрыва с идеализмом Гегеля, о чем свидетельствует написанная в Крёйцнахе «Критика философии государственного права Гегеля».

В конце концов решение было принято. В ноябре 1843 года Маркс вместе с женой переселился в Париж, оживленнейший центр немецкой политической эмиграции. Здесь в конце февраля 1844 года появился изданный Марксом и Руге первый и единственный том «Немецко-французских ежегодников» (двойной номер). В этом томе были напечатаны две работы Маркса, а также работы Энгельса. «Немецко-французские ежегодники» составили литературную основу дружеского союза двух гениальных людей.

[60]

В качестве введения была помещена «Переписка 1843 года», которая велась между Марксом, Руге, Бакуниным и Фейербахом с марта по сентябрь 1843 года. Эта переписка носила совсем иной характер, чем только что упомянутая переписка между Марксом и Руге. Маркс ссылался на этот раз не на организационно-деловые обстоятельства, а на принципиально политические. Правда, Руге напечатал эту переписку в «Немецко-французских ежегодниках» не полностью, а в отредактированном виде. Несмотря на это, взгляды Маркса совершенно ясны.

Еще в первом письме к Руге Маркс указывал на грядущую революцию [61] .

Руге отвечал уклончиво, считая, что мысль о революции в Германии иллюзорна, что немцы «исторически погибли»; в том, что немецкий дух является таким «низким», виновата исключительно «его низкая природа». Маркс решительно выступил против этого столь же прекраснодушного, сколь и неоправданного пессимизма.

Маркс отличает существующий, старый мир от будущего, нового мира. Он нашел более жесткие, чем Руге, слова для «господина» старого мира, «филистера»: «…филистер – господин мира только в том смысле, что филистерами, их обществом, кишит мир, подобно тому как труп кишит червями… Филистерский мир – это мир политических животных… Филистер – материал монархии, а монарх – всего лишь король филистеров; он не может сделать ни себя, ни своих подданных свободными, настоящими людьми, пока обе стороны остаются тем, чт'o они собой представляют сейчас». В противоположность Руге, Маркса, однако, не сбивает с толку это филистерское государство, в лице которого он прежде всего клеймит позором прусский абсолютизм. «Критика философии государственного права Гегеля» обратила его к практике. Он увидел, что невозможно «уничтожить филистерское государство, оставаясь на его собственной почве». Но если дело обстояло так, то необходимо было как раз создать новый базис, который уничтожил бы филистерское государство. Маркс понимал структуру общества, на что Руге был неспособен. Общество состоит не только из филистеров. Кроме филистеров, эксплуататоров, имелись еще эксплуатируемые, «мыслящее и… страдающее человечество», как их называл Маркс. «Я обращаю Ваше внимание только на то, – писал Маркс Руге, – что враги филистерства, т.е. все те, кто мыслит и страдает, достигли взаимопонимания, – а для этого раньше не было возможности…» Мыслящие и страдающие люди являются носителями революции и одновременно представителями нового мира: «…система промышленности и торговли, система собственности и эксплуатации людей ведёт ещё гораздо скорее, чем размножение населения, к расколу внутри теперешнего общества, – к расколу, от которого старая система не в состоянии исцелить, потому что она вообще не исцеляет и не творит, а только существует и наслаждается. Существование страдающего человечества, которое мыслит, и мыслящего человечества, которое подвергается угнетению, должно неизбежно стать поперек горла пассивному, бессмысленно наслаждающемуся животному миру филистерства.