Чтение онлайн

"О.Петр" меня подкупил своим "мариавитским" прошлым. Он устроил в Нанте церковку у себя на квартире и стал служить. Вскоре до меня дошла весть, что "о. Петр" лицо с неясным прошлым… Я сейчас же исключил его из клира.

Во главе Нантского прихода встал о. Евгений Кулон, хороший, но необразованный старик, по специальности кузнец. В своем домике, где помещается его кузнечная мастерская, он организовал церковку. Я послал молодого Евграфа Ковалевского в Нант — поручил ему легализировать общину согласно французскому закону и ознакомить о. Кулона с французским текстом наших служб, а на о. Сухих (Бордо) возложил руководство новым Нантским настоятелем.

Церковная община в Нанте маленькая: человек около ста. В нее вошли французы, русские и греки. Прихожан о. Кулон не удовлетворяет. Для французов он слишком прост и невежествен, для русских слишком далек от бытового типа русского батюшки.

Без ведома и усилий с моей стороны, вне территории моего епархиального округа, в 1926 году в Выборге возникла маленькая община, пожелавшая войти в мою юрисдикцию. Перед праздником Святой Пасхи я получил телеграмму из Выборга от группы русских с просьбой принять их в мое управление и разрешить праздновать Пасху по старому стилю. Желание такого церковно-административного "самоопределения" возникло из противодействия русских граждан не финского происхождения грубому лишению гражданских и церковных прав. От нового Финляндского Церковного управления получилось предписание перейти на новый календарный стиль. Особенно беспощадно провели реформу в монастырях Валаама и Коневца — двух древних твердынях православия, где старые традиции держались особенно крепко. Рана там до сих пор не залечена… Много монахов покинуло тогда монастыри, многие оказали пассивное сопротивление. Их отлучали, лишали всего — однако они героически упорствовали. Архиепископ Серафим, возглавлявший Православную Церковь в Финляндии (впоследствии Карловацкий митрополит), поначалу правительственному воздействию поддался, но потом, когда от него потребовали изучить финский язык в 3 месяца, он на экзамен не явился; тогда его сослали на о. Коневец и заточили в монастырь [218] . Финляндские власти выписали из Эстонии некоего священника о. Германа Аава, который потом сделался епископом-викарием архиепископа Серафима. Когда архиепископ Серафим был заточен, епископ Герман возглавил Православную Церковь в Финляндии. При нем создалось Управление, в которое вошли священники-ренегаты: Солнцев, Казанский, Акулов (Петербургской Духовной Академии). "Старостильники" на Валааме в большом загоне и уничижении. Ни одной церкви им не дали, церковное послушание они должны нести по новому стилю, свои службы они справляют в глинобитном сарае… Старые монахи, верные церковным традициям, епископа Германа не признают. Ходит он в штатском, бритый. При встрече они ему не кланяются. Он спрашивает: "Почему не кланяетесь?" Они в ответ: "А почему кланяться?" — "Я — епископ!" — "А бороденка где у тебя?.." В чудном Валаамском монастыре внутренняя жизнь раздвоилась, прокрался в нее дух несогласия и тяжбы. Вопрос стиля шире календаря и прикрывает агрессивные националистические притязания одной стороны и самозащиту самобытных исконных традиций другой.

Таково было положение Православной Церкви в Финляндии, когда "выборжцы", не желавшие принять нового стиля, послали мне телеграмму с просьбой, чтобы я спас их "от насилия над их совестью…" Я просьбу исполнил, и в Выборге возник приходик, возглавляемый о. Григорием Светловским. Этот акт имел значение отдушины, и новое, более либеральное, финляндское правительство с этим посчиталось и отнесло нашу организацию к линии "свободы совести"; согласно закону, приход был включен в реестр религиозных организаций с правом совершать богослужение. Эта уступка имела влияние на судьбу Валаама и Коневца — обителям было позволено праздновать пасхалию по старому стилю.

Организаторша Выборгского прихода — купчиха Анна Дмитриевна Пугина приютила его в своем доме. Началось объединение с заутрени, которую служили у нее на дому и на которую собралось много русских. В донесении, посланном мне, упоминалось: "На Пасхе у нас все было полно молящимися — радующимися и плачущими…", несколько позже г-жа Пугина устроила у себя настоящую церковь.

В 1927 году часть общины основала филиальную организацию в Гельсингфорсе под водительством о. Николая Щукина, пастыря энергичного, горячего и ревностного (в прошлом военный чиновник). Церковь в Гельсингфорсе устроили в наемном помещении, но сейчас общинка озабочена созданием своего храма на кусочке земли, который она хочет купить на кладбище. Бывший церковный староста А.Г.Васильев, ныне умерший, и доселе здравствующая его супруга всю душу вложили в задуманное доброе дело.

Возникновение двух маленьких общин моей юрисдикции вызвало неудовольствие епископа Германа Финляндского. Он и его Управление начали травить наш Выборгский приход, главным образом нападая на меня: "Я известный русификатор, я хочу в Финляндии проводить русскую политику…" О.Светловский решил на травлю не отвечать, чтобы не потонуть во взаимном анафематствовании.

О.Светловский — священник хороший, а Выборгский приход деятельный и живой. "Горе, что мы не имеем счастья общения с Вами…" — писал мне о. Светловский. К сожалению, навестить финляндские общины мне трудно. Мое положение сложное. Как определить мои отношения к епископу Герману? Как, приехав в Финляндию, не посетить Валаама? А как туда поехать, когда на Валааме оппозиция к главе Финляндской Православной Церкви столь явна? В утешение общинам я послал (в 1935 г.) преосвященного Сергия Пражского, поручив ему объехать Швецию, Норвегию и Финляндию [219] . Приезд его в Выборг вызвал ликование. Владыка Сергий умеет людей обласкать, ободрить, обрадовать. Пребывание его для моих общинок было праздником. Он сделал необходимые визиты официальным лицам, но на Валаам не поехал: щепетильное положение.

Недавно "выборжцы" праздновали десятилетие общины. Милые мои духовные чада… — как мне их жаль! Я управляю ими издалека, а поехать к ним не могу…

Приход в Марокко возник в 1925 году под влиянием потребности в церковной жизни русских, рассеянных в Африке. Потребность эта была особенно настоятельна среди служащих в "Иностранном легионе". Туда принимают людей без паспортов: всякий годный для военной службы, независимо от национальности, зачисляется в легион под номером и попадает в ту массу, которая, хорошо обученная и скованная железной дисциплиной, образует грозную боевую силу, известную под названием "Иностранный легион". Тяжелая служба! Всегда на передовых позициях, в кровавых стычках с арабами, в томительных переходах по знойной пустыне… Среди духовенства моей епархии один о. Григорий Ломако был священником в "Иностранном легионе", но не в Африке, а в Месопотамии. Французское правительство не могло долго отпускать кредиты на содержание православного священника, и о. Ломако там не удержался. Я начал переписку с военным министром, ходатайствуя о разрешении послать священника в Марокко, ссылался на пример священнослужителей других религий, которые это разрешение получили, — ничего из моего ходатайства не вышло. А между тем из Африки доносились вопли: русские дичают! русские люди пропадают! пришлите священника! помогите… Инженер-межевик Стефановский осведомлял меня об условиях жизни своих соотечественников в Марокко.

Русские здесь служат преимущественно землемерами на отвоеванных у арабов землях. Условия работы трудные. Живут в палатках под угрозой налетов арабских племен, под страхом быть растерзанными шакалами или погибнуть от укуса змей, скорпионов…

Я внял призыву о помощи из далекого Марокко и послал туда своего человека — самоотверженного о. Варсонофия (Толстухина), иеромонаха Валаамского монастыря, "старостильника", покинувшего родную обитель из-за разногласия со сторонниками нового стиля. В свое время о. Варсонофий был келейником в архиерейском доме архиепископа Сергия Финляндского и исполнял при нем и секретарские обязанности. Покинув Валаам, он перебрался в Болгарию, оттуда — во Францию. Я послал его к м. Евгении в Гарган-Ливри обслуживать церковку обители-приюта "Нечаянная Радость". Вскоре у него возникли трения с м. Евгенией, и я направил его в Африку.

О.Варсонофий прибыл в Рабат — главный центр экономической и политической жизни Марокко. Здесь имеют пребывание Марокканский султан со своим двором и французский резидент, здесь же сосредоточены все правительственные учреждения. За годы резидентства маршала Лиотэ Рабат превратился в город европейского типа, не утеряв своеобразной красоты восточного города. Вдумчивый и дальновидный администратор, маршал Лиотэ стал строить новые дома в мавританском стиле, снабжая их всеми техническими приспособлениями современного комфорта. Правительственные здания, вокзалы, частные дома… — все выдержано в том же стиле. Новый Рабат является как бы продолжением и модернизацией старого Рабата, который остается нетронутым. Особый художественно-строительный комитет утверждает (или не утверждает) архитектурные проекты новых построек. Этот же художественно-строительный контроль проводится и в других городах Марокко.

Познакомившись с паствой, о. Варсонофий приступил к выработке устава православного прихода в Марокко. Мы этот устав утвердили, местные французские власти его приняли, и о. Варсонофий начал устраивать церковь. Благодаря некоторым связям удалось получить пустующий барак, покинутый строительными рабочими, а с помощью русского населения, с великой радостью встретившего весть об организации церковного прихода, явилась возможность преобразовать его в церковь, украсить и снабдить всем необходимым. Эта православная церковь в скромном бараке знаменовала исторически важное событие — появление вновь в этой части Африки православия. Через сколько веков! Район Марокко церковно-географически входит в состав областей Александрийской патриархии, и в Касабланке была маленькая греческая церковь, возглавляемая архимандритом. Когда мы открыли нашу церковь, в Касабланке были этим недовольны и мне пришлось обратиться к Александрийскому патриарху, дабы этот вопрос уладить. Внешне трения исчезли, а внутренно они не изжиты, и по отношению к о. Варсонофию по-прежнему косые взгляды…

Приход о. Варсонофия раскинулся по всему Марокко. Ему пришлось ездить в Касабланку, Маракеш, в Мекмеш и некоторые другие города и селения, где проживают русские. Ознакомившись с паствой и укрепившись в приходе, о. Варсонофий, стяжавший уже некоторую популярность, стал носиться с дерзновенной мыслью — построить свой храм взамен барачной церковки. В Рабате цены на землю уже поднялись настолько, что о покупке думать было нечего. Поначалу французские власти как будто готовы были пойти навстречу и дать нам участок под храм даром, но дело, увы, ограничилось лишь обещаниями. На помощь нам пришел Господь…

В Рабате проживал богатый араб Джибли, женатый на русской. В молодости, будучи студентом Женевского университета, он познакомился с русской девушкой, уроженкой Саратовской губернии, и решил на ней жениться. Родители невесты были в ужасе: магометанин!.. многоженство!.. Но молодая девушка, по натуре смелая, ничего не убоялась. По русским гражданским законам брак православной с магометанином и вообще нехристианином не разрешался, и потому невеста перешла в протестантство. Джибли служил в итальянских войсках, а потом уехал в Марокко, на родину, где у него было много земли. Значительное вздорожание земли в Рабате дало ему возможность распродавать ее по участкам и тем самым приумножить свой капитал. Семья (у четы Джибли было два сына и дочь) жила в Рабате богато. В те дни, о которых идет речь, старик Джибли тяжко занемог. Жена его, давно порвавшая все связи с русскими, прибежала к о. Варсонофию: "Батюшка, я изменница, но вы помолитесь за моего мужа… Я верю в силу молитв…" — и попросила о. Варсонофия навестить больного. О.Варсонофий пришел к болящему, говорил с ним о христианской вере, спасающей человека и в жизни и в смерти, и обещал помолиться. Вскоре больному стало лучше, и он стал поправляться. Выздоровление приписали молитвам. Возникло горячее желание вознаградить православного священника. "Мне ничего не надо, — сказал о. Варсонофий, — но если хотите сделать что-нибудь для нас, дайте нам кусочек земли для построения храма". — "С радостью… сколько вам нужно?" — "Хоть бы 300 метров…" — "300 мало, бери 500". Араб велел принести карту владений и указал, какой кусок он может отдать. Участок оказался большой: 800 метров. "Что же, хочешь ты его у меня купить или хочешь, чтобы я его подарил?" — спросил араб. О.Варсонофий сообразил, что дарственная запись ненадежна, наследники могут ее оспаривать, сказать, что он написал ее, будучи якобы не в своем уме… "Я хочу землю купить", — заявил о. Варсонофий. "За сколько?" — "За 1 франк". — "Хорошо, бери за франк!" Так за франк о. Варсонофий землю купил, причем сделка была оформлена по всем правилам гражданского закона, т. е. мы стали собственниками участка и имеем на него купчую крепость.