Чтение онлайн

– А почему ты так уверен, что посчитано правильно? – хмыкнул напарник. – Может он от балды брякнул, а ты уши развесил и поверил?

Хорг помотал головой и прошёл мимо, не замедлив шага. Нет, посчитано правильно, в этом Хорг не сомневался ни на медяк. Рей не из тех, кто бросает слова наугад, он всегда знает, о чём говорит, и если назвал восемьдесят пять вёдер известкового теста, значит восемьдесят пять, а не восемьдесят четыре и не восемьдесят шесть.

Рей изменился, это видно любому, у кого глаза на месте, а не в заднице. Раньше от мальчишки были одни неприятности: таскал всё, что плохо лежит, врал напропалую, работать не хотел и не умел, а если и брался, то портил больше, чем делал. Ленивый, наглый, бестолковый сопляк, от которого Хорг уже подумывал избавиться, потому что держать такого подмастерье себе дороже.

А потом что-то случилось, и Рей стал другим. Не постепенно, не день за днём, а разом, будто кто-то щёлкнул пальцами и подменил мальчишку. Собранный, честный, трудолюбивый, и откуда-то знающий такое, чего ни один подросток знать не должен.

Ведра считает в уме быстрее, чем Хорг пальцы загибает. Арматуру придумал, хотя никто в деревне слыхом не слыхивал о железных прутках внутри раствора. Раствор намешал такой, что Хорг за тридцать лет ничего подобного не видел, и не постеснялся это признать, пусть и только перед самим собой.

Стал ли Хорг забивать себе голову, откуда взялись такие перемены? Задумался, конечно, не каменный же. Но лезть с расспросами не в его обычаях. Захочет Рей рассказать, сам расскажет. Не захочет, значит не расскажет, и нечего тут нос совать.

Невольно усмехнулся и отвернулся к яме.

Бес, говорят, вселился. Ага, как же. Про отца Рея в своё время ровно так же болтали. Хорг помнил это отлично, хоть и прошло столько лет, что многие в деревне уже успели подзабыть. Тихий был мужик, незаметный, ничем не выделялся, и вдруг в одночасье стал другим. Тоже чуть не погиб тогда, и тоже изменился так, что соседи шарахались и шептались по углам. Бес, мол, нечистая сила, порча.

А оказалось, Путь обрёл. И Хорг грешным делом тоже в это поверил поначалу, тоже косился и подбирал слова, пока не увидел собственными глазами, что никакой это не бес, а просто человек, который нашел своё место в мире. Отец Рея потом много чего полезного для деревни сделал, но это уже другая история, и вспоминать её целиком сейчас некогда.

Так вот, если отец обрёл Путь и изменился, то почему бы и сыну не пойти следом? Рей ставит руны на кирпичи и думает, что никто этого не замечает, наивный щенок. Хорг, может, и не практик, но глаза у него пока на месте, и руки, которые тридцать лет кладут камень, разницу между обычным кирпичом и кирпичом после реевых ладоней чувствуют безо всякой магии.

Только вот одно не укладывалось. Путь меняет человека, это Хорг знал и принимал. Но меняет в чём-то одном. Становишься сильнее, быстрее, чувствуешь то, чего раньше не чувствовал. А Рей изменился целиком. Не просто научился считать вёдра или класть кирпич, а стал думать иначе, говорить иначе, смотреть на мир совсем другими глазами. Будто прожил не пятнадцать лет, а все пятьдесят, и каждый из этих лет провёл на стройке. Разве Путь так меняет человека?

Хорг не знал ответа. И, положа руку на сердце, не особо хотел его знать. Потому что какой бы ответ ни нашёлся, работать от этого лучше не станет, а проблем может прибавиться. Есть Рей, есть стройка, есть фундамент, который надо залить как можно скорее. Остальное подождёт.

– Ну? Долго мне ждать? – рыкнул на Ворга, который тащил горшочек с дёгтем так осторожно, будто нёс кувшин с жидким золотом. – Давай сюда и дуй обратно, там ещё две телеги не разгружены!

Забрал горшочек, свинтил крышку и заглянул внутрь. Тёмная, густая, маслянистая жижа, и пахнет так, что глаза щиплет. Мерзость порядочная, но раствор с этой мерзостью получается такой, что хоть на выставку вези. Кто бы подумал, что древесная смола из железного дерева окажется полезнее всех известных Хоргу добавок вместе взятых.

Поставил горшочек у края ямы, накрыл крышкой и выпрямился. Площадка продолжала шевелиться, мужики таскали, сыпали, месили, и общая картина потихоньку складывалась. Щебня привезли достаточно, песок есть, известковое тесто в вёдрах дожидается своего часа, вода стоит. С мукой пока худо, но к утру обожгут глину, размелют, и этот вопрос закроется. Осталось главное.

– Эй, лоботрясы! – гаркнул Хорг так, что ближайший мужик подпрыгнул и выронил лопату. – Хватит ворон считать! Вон телега едет, бегом разгружать! А вы, двое, чего застыли? Мешайте давайте, балбесы, раствор сам себя не замесит!

Тобас сидел на перевёрнутом корыте за мясной лавкой Торба, вытянув ноги и привалившись спиной к нагретым солнцем брёвнам стены. Место удобное, от дома старосты достаточно далеко, от главной тропы не видно, а от лавки тянет вяленым мясом и чесноком, и этот запах перебивает все остальные запахи деревни, включая навозный дух от соседнего загона. Рядом примостились двое приятелей, один на чурбаке, другой прямо на земле, и оба выглядели так, будто лучшего занятия, чем сидеть и плевать в пыль, у них в жизни не бывало.

– Да пускай рубит, – лениво протянул тот, что на чурбаке, невысокий рябой парень с обгоревшим носом. – Если сможет.

– В том-то и дело, что не сможет, – Тобас сорвал травинку и принялся крутить её между пальцами. – Там без Основы делать нечего, а у Рея её нет и быть не может. Два удара обычным топором, и лезвие в щепки. Хорговский инструмент, конечно, крепкий, но и он не вечный.

– А может Хорг сам и рубит? – подал голос второй, щуплый и длинный, с вечно сонным выражением лица.

– Хорг не практик, – отрезал Тобас. – Ему к железному дереву даже подходить бессмысленно. Да и он у ворот торчит все равно, не до деревяшек ему.

Некоторое время они помолчали и продолжили спокойно плевать в пыль по очереди, а Тобас прикрыл глаза и откинул голову на стену. Тело ныло после вчерашней рубки, руки до сих пор подрагивали, а Основа едва-едва начала восстанавливаться, тёплым жидким ручейком где-то глубоко внутри, почти неощутимо.

К вечеру немного наберется, если еще и помедитировать, а завтра можно снова в рощу, снова топором, снова до полного опустошения. И так каждый день, пока отец не решит, что сын достаточно отработал свои грехи. Но лучше уж так, подальше от грязной работы. Там, в роще, можно красоваться перед девицами, показывать сверстникам, кто в этой деревне будет самым сильным. Да и в целом, сейчас Тобасу приятнее находиться как можно дальше от отцовских глаз.

Отец… Тобас сглотнул и отогнал мысль, но та вернулась, как всегда. После той истории с письмом прошло уже достаточно дней, чтобы перестать каждое утро просыпаться с тяжестью в животе, но легче не становилось. Отец не кричал, не бил, просто посмотрел, произнёс одну фразу, и этого хватило, чтобы земля ушла из-под ног.

С тех пор разговаривает с Тобасом ровно, коротко и только по делу, и в каждом таком разговоре звучит ровно столько тепла, сколько в зимнем камне. Дома Тобас старается бывать как можно реже, уходит с рассвета, возвращается затемно, ест молча и ложится спать, не поднимая глаз. А отец и не удерживает.