Чтение онлайн

 Покинув пещеры Махавирдаса Тат Валла Бабы, я снова вернулся к жизни странствующего отшельника. Зима подходила к концу. Начало припекать солнце, день становился длиннее, и на деревьях и кустарниках появились весенние почки. Как-то раз, пройдя через джунгли по тропе, ведущей на север, я вышел к Лакшман Джулану — длинному подвесному мосту, натянутому высоко над Гангой. Стоя посередине покачивающегося моста, я смотрел на Гангу, бегущую с гималайских гор. По обоим ее берегам располагались красивые храмы и уютные ашрамы, йоги сидели, совершая свои ритуалы. Я перешел на другой берег и по лесной тропинке стал углубляться в джунгли. Внезапно лес кончился, и мне открылось жуткое зрелище, от которого мороз пробежал у меня по коже.

Я увидел множество людей с искривленными, обезображенными лицами и проваленными носами. Одни были совершенно нагие, другие — облачены в рубище, и все они стенали от мучительной боли, шевеля гноящимися обрубками пальцев рук и ног. Изнуренные голодом, эти несчастные жили в ямах, присыпая себя на ночь землей, чтобы не замерзнуть. Они смотрели на меня глазами, полными отчаяния и мольбы, и меня охватил ужас я понял, что набрел на колонию прокаженных.

Десятки прокаженных мгновенно окружили меня, выкрикивая: «Бакшиш! Бакшиш! Бакшиш!» Напирая на меня, они размахивали у меня перед лицом своими руками, покрытыми кровоточащими язвами, и требовали подаяния. Мне нечего было подать им, и я стоял, окруженный плотной стеной заживо гниющих тел, не в силах даже пошевелиться. Прокаженные не отступали: «Бакшиш! Бакшиш! Бакшиш!» Они так напирали на меня со всех сторон, что я начал задыхаться. Мне некуда было спрятаться от их смрадного дыхания и запаха разлагающейся плоти. «Бакшиш!» — продолжали кричать они. Я не знал, что предпринять. С одной стороны, меня возмущала их бесцеремонность. С другой стороны, мне было до слез жаль этих людей, и я понимал, что их страдания оправдывают такое поведение.

Так продолжалось минут двадцать, которые тянулись для меня, как вечность. Я отчаянно пытался понять, что же мне теперь делать. Обрывочные мысли проносились в моем мозгу: Проказа заразна. Значит ли это, что я тоже заболею, буду мучиться, как они, а потом умру? Что сделает со мной эта разбушевавшаяся толпа?

Не переставая кричать: «Бакшиш!» — прокаженные отталкивали друг друга и тянулись ко мне. Их взгляды обжигали меня своей болью. Отчаявшись, они принялись обшаривать меня, чтобы отобрать то, что я не хотел отдавать по доброй воле. Убедившись, что у меня ничего нет, они потеряли ко мне интерес и разошлись.

Переведя дыхание, я сделал несколько шагов и снова остановился как вкопанный. На земле передо мной беспомощно лежала старуха в лохмотьях. Нос ее провалился, сравнявшись с разлагающимся лицом. Наши взгляды встретились. Глаза старухи, наполненные слезами, лучились такой нежной и трепетной материнской любовью, какую редко можно встретить в этом мире. Она ничего не требовала от меня. Она лишь хотела, чтобы я раскрыл свое сердце для любви, которую она жаждала кому-нибудь подарить. Эта любовь делала ее прекрасной. Она почтительно сложила беспалые ладони, а затем сделала жест рукой, показывая, что хочет благословить меня. Ее любовь победила мой страх перед ужасной болезнью. Я склонился перед старухой, подставляя голову под ее ладонь. «Да благословит тебя Господь, дитя мое, — стала молиться она — Да благословит тебя Господь». Я поднял на нее взгляд и увидел, что лицо ее озарилось неземным счастьем. Я заплакал, понимая, что сегодняшнее испытание было ничтожной ценой за это незабываемое благословение.

Продолжив путь, я нашел укромное место над рекой, сел и стал всматриваться в бушующий внизу поток. Я пытался проникнуть взглядом сквозь толщу вод, но, как ни старался, так и не смог ничего разглядеть в таинственных глубинах реки. Хотя старуху поразила ужасная болезнь, под отталкивающей телесной оболочкой скрывалась прекрасная душа, жаждавшая любить и быть любимой. Сравнение напрашивалось само собой.

Сегодня река показала мне, что обычно мы судим об окружающих только по внешним признакам и склонны, видеть в них одни недостатки. Но если присмотреться повнимательнее, то мы. увидим, что природа человека подобна ковру, сотканному из миллионов нитей. Недостатки и изъяны, людей зачастую вызваны, стечением обстоятельств — психологической реакцией на эмоциональные раны, насилие и отторжение от общества, разочарование, незащищенность, страдания, унижения или болезни.

Я вспомнил о бандитах, которые чуть не убили меня в Стамбуле, о расистах, которые ненавидели негров и движение за гражданские права, а также о тех, кто оскорблял меня и осыпал насмешками за мои длинные волосы. Я вспомнил, как сам легко осуждал старшее поколение американцев, которые казались мне пекущимися только о деньгах и своем будущем. В своем бунте против них я забыл о том, что в период Великой депрессии этому поколению выпали лишения и невзгоды, которых я не мог себе даже представить.

Если мы поймем, чем вызваны качества другого человека, которые нам не нравятся, то вместо ненависти проникнемся к нему состраданием.

Говорится же, что каждая душа изначально безгрешна.

Святой ненавидит болезнь, но любит больного.

Покинув Ришикеш, я продолжил свое путешествие на север, в Гималаи. В Дев-Праяге я встретил человека, оставившего глубокий след в моей памяти. Ранним холодным утром, когда на предрассветном небе уже меркли звезды, я спустился с гор к месту слияния рек Бхагиратхи и Алакананды. Сливаясь, эти две реки дают начало Ганге. Здесь, в месте слияния двух бурных горных рек, песнь Ганги звучала оглушительно. Я вошел в воду совершить омовение, не отдавая себе отчета в том, насколько сильно течение.

Не успел я сделать и шага, как мощный поток оторвал мои ноги от речного дна и уже собрался нести меня на камни. В этот самый миг крепко сложенный человек, который, на мое счастье, омывался рядом, цепко схватил меня за руку и, притянув к себе, вытащил на берег. Здесь мой спаситель возложил мне на голову правую руку и с большим чувством произнес нараспев несколько защитных мантр. Так произошла моя первая встреча с Кайлаш-бабой.

Хотя этот святой человек давно разменял седьмой десяток, он обладал недюжинной силой. У него было широкое, скуластое лицо и большие карие глаза. Баба не стригся и не брился уже несколько десятилетий, и свои седеющие космы, которые в распущенном состоянии достигали земли, он обматывал вокруг головы, укладывая их, словно корону. Все зубы у него сохранились, что считалось большой редкостью среди пожилых садху. Шерстяная накидка, единственная одежда Бабы, закрывала его от плеч до самых пят. В руке он носил железный трезубец, к которому сверху был привязан огромный дамару — деревянный барабан с мембранами диаметром тридцать сантиметров каждая, натянутыми по обе стороны полого корпуса. Внутри корпуса на веревке висел шар, и, когда Баба тряс барабаном, шар отскакивал от мембран, издавая громкий звук. Кроме этого музыкального инструмента, металлической чашки для подаяния и старого пледа, у него ничего не было.

Кайлаш-баба стал моим учителем в непростой науке выживания странствующего отшельника. Холодными ночами мы зачастую спали на склонах гор, обращенных к реке. Однажды ночью Баба предложил мне накрыться его одеялом, и, хотя вначале я отказывался, он настоял на своем. С тех пор мы много раз спали с ним под одним одеялом. Он научил меня находить в лесу съедобные и лекарственные коренья, плоды и листья.

В деревнях, куда мы приходили с Бабой, он учил меня, как просить милостыню, не теряя собственного достоинства. В индийских деревнях, в отличие от стран Запада, люди, живущие на подаяние, пользуются большим уважением, потому что те, кто дает им милостыню, служа нищим странникам, получают от них в ответ очень многое. А поскольку Кайлаш-баба был святым человеком, преисполненным достоинства, то и я проникся пониманием того, что жить на подаяние — очень возвышенный образ жизни. Баба научил меня, как обходиться одними рисовыми хлопьями. Рисовые хлопья очень дешевы, поэтому любой бакалейщик с радостью жертвовал их. К тому же они не портятся. В джунглях можно прожить несколько недель, питаясь одними хлопьями. Все, что требовалось, — это залить их водой из ручья. Баба также научил меня надлежащим образом поддерживать в чистоте свое тело: чистить зубы веточкой дерева ним и пользоваться речной глиной вместо мыла. Помимо наставлений, касающихся питания и гигиены, он преподал мне важные уроки о том, как с почтением относиться не только к священным рекам, храмам, деревьям, солнцу, луне и священному огню, но также и к змеям, скорпионам и диким зверям. Баба не говорил по- английски, но ему загадочным образом удавалось передавать свои идеи мне, особенно когда он хотел подчеркнуть, что Бог живет в сердцах всех существ. Так, он научил меня видеть душу в сердцах ядовитых змей и уважать змей, не посягая на их жизненное пространство. А когда мы встречались с другими садху, он показывал мне, как следует вести себя с ними в зависимости от их верований и убеждений и как делить с ними трапезу.

Чем больше мы путешествовали вдвоем, тем больше я смотрел на Бабу как на родного отца. Он окружил меня любовью и заботой, словно собственного сына. Хотя мы не могли разговаривать друг с другом, языковой барьер не мешал общению наших сердец. Жестами, улыбками, а иногда и хмурыми взглядами он обучал меня всему необходимому. Со стороны он выглядел довольно устрашающе: суровый аскет, обитающий в горах, со спутанными волосами и неизменным железным трезубцем в руке. Но мне он открылся как добрейший и деликатнейший человек — более доброго человека мне еще не доводилось встречать. Когда, собрав в деревне подаяние, мы принимались за свою нехитрую трапезу, Баба всегда сначала досыта кормил меня и только потом ел сам. А когда я отказывался есть первым, он бросал на меня такой простодушный и невинный взгляд, что мне поневоле приходилось подчиниться. Всякий раз, когда Баба смотрел на меня, глаза его наполнялись слезами любви. Он сам был исполнен любви и заботы и вызывал такие же чувства у меня, словно я знал его всю жизнь.

От Бабы и других людей, встреченных мною в ходе странствий, я узнал о разных проявлениях Бога, которые входят в индуистский пантеон. Я еще не определился в своем отношении к этим многочисленным божествам — все это было довольно непривычно для меня, — но я видел, какую они вызывают любовь и преданность в других людях. У меня не было никаких предрассудков на этот счет, да мне и самому не терпелось во всем этом разобраться.

Кайлаш-баба поклонялся Шиве — воплощению Бога, которое правит материальным миром и в должный срок разрушает его. Баба непрестанно повторял мантру ом намах шивайа! Мы шли с ним лесными тропами, и он то и дело взывал к Господу Шиве и его супруге: «Джая Шанкар!», «Хе Вишванантх!», «Хе Кедарнатхаджи!», «Джай Шри Парвати!» и «Хе Ума Мата!» Всякий раз, когда нам встречались другие шиваиты, мы устраивали совместное пение этих мантр. Когда пение достигало апогея, Кайлаш-баба впадал в транс и принимался неистово стучать в свой барабан дамару. Барабан отзывался оглушительными звуками, приводившими всех других садху в неистовство. Они самозабвенно раскачивались, так что тяжелые пряди их спутанных волос начинали двигаться из стороны в сторону. Некоторые хлопали в ладоши, а кто-то вскакивал на ноги и начинал кружиться в мистическом танце.