Чтение онлайн

Мариуччиа опустила голову. Предвечернее солнце обрисовало на камне тонкую тень ее носа.

– Elena, я ведь совсем одна.

Элли полуобняла ее, поцеловала в белую полоску посредине головы, узенькую, ровно разделявшую смоляно-черные, гладко причесанные и блестевшие волосы.

– Мать тоже умерла?

– Si [63] . Когда узнала, что убит figlio… [64] Она, она… Мариуччиа спрятала лицо на плече Элли.

– Как прочитала телёграмму… побледнела и… eccola morta. Subito. [65]

Она откинулась немного, как бы изображая: вот так мать умирала.

Элли гладила ей на голове волосы.

– Ты всегда была ласковая, Elena. Ты, как это сказать по-русски: светлая? Ну, come il sole [66] .

И неожиданно поцеловала она ей руку.

– Я отлично помню и тебя, и too marito [67] . Но тогда вы приезжали сюда будто в гости. А теперь… emigranti? [68]

Элли стала рассказывать. Мариуччиа понемногу успокоилась. Но задумчивость продолжала ее осенять, как на них самих надвинулись удлинившиеся тени сосен.

Мариуччиа будто о чем-то думала. Потом тихо спросила:

– Значит, ты оставила там, a Mosca, всех родных? И Glieb тоже?

– И Глеб.

Мариуччиа подняла на Элли темнеющие свои, с влажным блеском глаза.

– А тебе не было страшно?

Элли слегка смутилась.

– Как страшно? Почему?

– Sono molto vecchi… [69] старые. А если без вас умрут?

– Мы ведь надеемся вернуться.

Элли произнесла именно это, и уста ее лучше говорили, чем сердце. Хотелось еще что-то добавить словами, увязать сердце покрепче, чтобы вернее было.

– Да, да, ты понимаешь… как сейчас в России. Невозможно. Глебу там нельзя писать, пока не изменится, нельзя.

И она почувствовала, что дело крепче. Стала рассказывать, какая в России жизнь, что происходит. Мариуччиа лежала теперь на спине, закинув руки под голову. Слушала внимательно.

– Non c'e liberta… [70] – a Lea говорила тогда, что они стараются, чтобы в России была свобода. Значит, не удалось, Elena?

– Не удалось. Из тех, прежних, многие как раз погибли или оказались в ссылке.

– A Lea жива?

– Не знаю. Может быть, Эдуард Романыч знает. Он из одной с ней партии.

Мариуччиа усмехнулась.

– Signor Edoardo… [71]

– Ты чего это? Он особенный, но достойный человек.

– Я знаю, – скромно ответила Мариуччиа. – Конечно.

Потом вдруг поднялась и уже сидя, глядя на Элли прямыми, без всякого лукавства глазами, в которых опять была грусть, добавила:

– Не люблю его. No, Elena [72] , я его не люблю.

Элли несколько удивилась.

– За что же?

– Гордый. Очень. Я его знаю. Почти одним хлебом и чаем питается – ему чай присылают da Parigi [73] , у него там друг. А от нас, здешних, ничего не возьмет.

Дочь полка знала все. С детских лет, когда мать еще была жива, помнила она этого signore Edoardo, так же, как теперь, жил он в той же пыльной комнате у синьоры Марты, вдовы рыбака, высоко над Барди, средь оливковых деревьев.

– Когда я была девочкой, он дарил мне такие же камешки, как теперь твоей Tania. Он не похож на других, е vero [74] , я его не совсем понимаю.

– А ты Глеба моего понимаешь?

Длинные глаза Мариуччи выразили некое замешательство, смесь смущения и сочувствия. Она даже слегка покраснела.

– Русские все писатели. Я их много видела.

Элли улыбнулась.

– И все чудаки?

– Нет, Elena, я не то говорю.

Она опять полуобняла Элли, посмотрела на нее долгим взглядом.

– Я тоже тебя… е tuo marito [75] давно знаю, но это другое. Elena, я вас всегда… вы уж будто родные. A signore Edoardo – другое. Он… конечно… но он вроде stregone [76] .

– Колдун?

– У нас некоторые так говорят. Но я не верю. Не колдун, а колючий, еж…

Элли вспомнила заросшую, в буграх и клочковатостях голову Эдуарда Романыча, его маленькую сутулую фигурку, нескладность и действительно какую-то шершавость – и засмеялась.

– То колдун, то еж…

– Наши девушки ходят к нему гадать, он карты хорошо раскладывает, но его все боятся.

– Очень уж вы робки, ragazz'ы [77] . А вот погоди, к нам приедет Ника с женой, увидишь еще русских и тоже, пожалуй, скажешь, что они stregoni.

Мариуччиа замолчала, несколько была смущена. Не слишком ли много наболтала? Про русских, про signore Edoardo?

Они вскоре поднялись и по старой римской дороге, а потом просто по тропинке чрез оливковую рощу с серо-змееобразными стволами в буграх и мелкой серебристой листвой спустились вниз к Барди.

Здесь вечер сильней чувствовался. Солнце уж за горой, глубокие тени на прибрежных скалах и весь пляж в тени, и линия железной дороги. В клубе белого дыма резво катил в Рим экспресс. У переезда шоссе женщина с огромным животом подняла флажок и опустила шлагбаум – перед ним остановился ослик в двуколке с худым стариком в соломенной шляпе.

Поезд весело прогрохотал и влетел в туннель, откуда медленно стал выходить потом дым, как из ружейного ствола после выстрела.

Мариуччиа простилась с Элли: надо идти к бабке. Элли же, не доходя до своего дома, издали увидала Глеба и Таню. Они, видимо, возвращались с пляжа.

Таня тряхнула косичками, побежала к ней.

– Радость моя, без тебя телеграмма: завтра приезжают Ника и Марина.

Глеб сидел на скалах, недалеко от пляжа. Рядом туннель и дорога в Сестри. Внизу волны играли – набегали и отпрядывали, оставляя белый узор-кайму. А сами, зеленые и прозрачные, охватывали в лобзании прощальном все неровности, шишки, ложбинки камней этих, некогда свергшихся с гор, а теперь мирно лежавших – русские часто на них сидели.

Но скатилась волна, а потом вновь как ухнет! – тут уж белые брызги фонтаном. Да еще это сентябрь, в ноябре так будет заливать дорогу, что и не пройти по ней в Сестри.

Нынче теплый вечер, облачный. Море покойное, серо-сиреневое. Корсики не видать.

Утром Глеб получил письмо из Москвы, от приятеля. Читал уже его, сейчас перечитывает.

Приятель провел часть лета в Прошине – мать, которую все называют, как и прежде, «бабушка», все еще живет там, даже в прежнем доме. «Бабушка все такая же, то есть изумительная. Здорова, бодра, бесконечно хлопочет по хозяйству и не поддается ни на какие уговоры – хоть сколько-нибудь передохнуть. Во флигеле теперь изба-читальня, летом пустовавшая. В цветнике были цветы, дорожки расчищены, по-прежнему перед главным балконом шар. А другая терраса, деревянная, почти завалилась. Там нельзя уже пить чай, как прежде…»