Чтение онлайн

Многие поклонники заключились на ночь в храм Воскресения, чтобы там отслушать вербную утреню и быть свидетелями шумного плетения ваий из финиковых ветвей. Пальмы сии, с которыми одни только поклонники по возвращении на родину имеют право стоять на утрени Вербной, в знак своего странствия, дали им с давних времен красноречивое название пальмников, или паломников. Но главное торжество совершается только после поздней литургии, и тогда архиерей и все духовенство трижды обходят с пальмами и хоругвями часовню Святого Гроба и однажды великий собор, громко воспевая: «Днесь благодать Святаго Духа нас собра и все, взявши крест твой, глаголем: Осанна в вышних, благословен грядый во имя Господне!» Вслед за ними и другие вероисповедания совершают свои крестные ходы.

Только вечером мог я идти, с вербою в руках, по той дороге, где некогда в сей торжественный день раздавались клики: «Осанна, осанна сыну Давида!», но не далее купели Силоамской, которая находится у подошвы Сиона, под юго-восточным углом стен Иерусалима, ибо опасно было по смутам арабским отдаляться от крепости.

Несколькими ступенями спускаются под мрачный свод сей купели, принадлежавшей некогда храму Соломона и знаменитой исцелением слепорожденного. В объеме древних стен ее струятся чистые и прозрачные воды Силоама, драгоценные для Святого Града и по странной игре природы убывающие и возрастающие по два раза в день. Над ними сооружена была большая церковь, но теперь сохранились одни лишь своды купели, быть может еще иудейские. Стоящему внутри оной живописно открывается сквозь пространную арку противолежащее селение Силоам на скате горы Соблазна, одной из трех вершин Элеона, так называемой по преступным жертвам Соломона, которыми она дымилась в виду самого храма.

Долина Иосафатова продолжается собственно от Гефсимании до Силоама: она есть только начало русла Кедронского, проникающего до Мертвого моря мимо лавры Саввы Освященного под общим именем Юдоли Плача. Вся она, по ожиданиям евреев, будет общим поприщем воскресения мертвых в последний день; но около гроба Иосафата более теснятся могилы иудеев, чтобы они могли восстать по соседству благочестивого царя своего. Трогательно видеть сих прежних властителей земли обетованной, стекающихся странниками, в преклонных летах, с концов вселенной в чуждое ныне для них отечество, чтобы дорогой ценой купить там от иноплеменных тесный уголок для успокоения костей своих и часто, чтобы доживать в жестоком угнетении еще многие годы для малой горсти родного неблагодарного праха, без коего нет заветного мира для их плоти. Сами магометане, придерживаясь в преданиях веры то христиан, то евреев, избрали себе место сие любимым кладбищем, и на высоте Мории, около стен города, обносящих с востока остатки Соломонова храма, рассеяны бесчисленные чалмы их могил. На дне долины, близ иссохшего русла, стоят еще четыре великие гробницы, едва ли не единственный остаток памятников иудейских времени Маккавеев, когда столбы и украшения греческие соединились в их зданиях с мрачным египетским зодчеством. Первая и всех красивейшая слывет гробницей Авессалома. Она квадратная, с шестнадцатью полуиссеченными из стен столбами дорического ордена. Купол в виде обширной воронки лежит на массивном основании и, как говорят, отчасти подал собой образец новому куполу над часовней Гроба Господня, когда прежний истреблен был пожаром. Стены гробницы насквозь пробиты во многих местах, и вся она наполнена камнями, которые в нее бросают арабы и христиане в знак мщения и ненависти к неблагодарному сыну Давида. Обычай странный, но резко означающий две народные черты Востока: святость уз семейных, вкореняемых патриархальной жизнью шатров, и непримиримость вражды, переходящей в той же силе из рода в род.

Позади сего памятника виден в скале малый фронтон с изваянным венком и гроздьями в треугольнике: это могила Иосафата, давшего имя долине, но вход ее засыпан землей.

Другая гробница, почти совершенно подобная Авессаломовой, иссечена поблизости оной из камня, с равным числом столбов, но с остроконечной крышей и без двери, как будто бы все здание было одною цельной скалой. Греки называют оную гробом пророка Исаии, в чем могли бы удостоверять родство его с царями и позднее раскаяние Манассии; но латины утверждают, что памятник сей воздвигнут в честь первосвященника Захарии, убитого между алтарем и жертвенником нечестивым царем Иоасом. Кто разгадает сию тайну смерти в стране, исполненной убийствами святых?

Со стороны гроба Захарии пробит в камне тесный вход в обширную погребальную пещеру которая находится между ним и Авессаломовой могилой. Вертеп сей широким отверстием обращен в долину; два короткие столба поддерживают грубо изваянный фронтон его, издали придавая много красы не только пещере, но и самой долине. Внутри же четыре погребальные покоя, со многими ложами, иссечены в камне. Неизвестно, чьи кости они хранили, но, вероятно, какой-либо знаменитый прах покоился близ Иосафата и Авессалома. В недрах сей пещеры укрылся, по преданиям, отчаянный апостол Иаков, когда увидел на кресте все свои рушившиеся надежды; он дал обет не вкушать пищи и не видать света дневного, доколе не сбудется обещанное Спасителем воскресение, и здесь явился верующему восставший утешитель.

Подле гробниц и у самого моста, переброшенного через Кедрон, по коему ехал в торжестве Христос в день ваий, указывают то место, где исцелил он слепого, послав умыться его в соседнюю купель Силоамскую. Как и некоторые другие места, на коих совершились чудесные деяния Спасителя, оно означено стопой, грубо иссеченной в камне первыми христианами только для памяти и приметы; но греки почитают след сей за отпечаток стопы Христовой.

Солнце уже заходило на другую сторону Святого Града, когда я спустился в глубокую долину Иосафата. Последние лучи дня румянили Элеонские вершины, но уже подернулось темнотой русло Кедрона. Над ним широко лежала вечерняя тень высот Мории и восточной стены Иерусалима, принадлежавшей храму; казалось, призрак древнего святилища осенял еще гробы царей и пророков и целого народа, спящего в долине под его мрачным щитом до трубного гласа. Погруженный в думу, посреди сего необъятного кладбища, чающего возбуждения, я вспомнил дивное видение пророка Иезекииля, когда на водах ховарских, во дни пленения, предстало ему в лицах последнее восстание мертвых.

«На мне была рука Господня и духом Господним извела и поставила меня среди поля, полного костей человеческих, и обвела окрест них и много их было на лице поля, и сухи все. Дух рек ко мне: Сын человеч, оживут ли кости сии? и я воскликнул: Господи, ты знаешь! и снова голос: Сын человеч, прорцы на кости сии и скажи им: кости сухия, услышьте слово Господне. Се глаголет Адонаи Господь костям сим: дух жизни вдохну Я в вас и дам вам жилы, и возведу на вас плоть, и простру по вас кожу, и дам вам дух мой, и узнаете, что Я Господь. И я прорек, как заповедал мне Господь, и вместе с глаголом моим был глас и землетрясение; совокуплялись кости, кость к кости, каждая к своему составу. Смотрел я, и явились на них жилы, и плоть росла, и простиралась сверху кожа, но в них не было духа. Ко мне был голос: прорцы о духе, прореки, сын человеч, и скажи духу: так глаголет Адонаи Господь: от четырех ветров прииди, дух, и дохни на мервых сих, да оживут! И прорек я, как повелел мне Господь, и взошел в них дух жизни, и ожили все, и стали на ногах своих – собор миогий, великий!».

Священным порывом истекли сии восторги из вдохновенной груди всех богатейшего видениями пророка; в толпе их скитался он по халдейской земле изгнания, как бы в громовой туче, из которой прорывались его молниеносные глаголы в отраду плененным. Пораженный мыслью о грядущем событии сего видения, блуждал я по сумраку безжизненной ныне Юдоли Плача, обреченной поприщу последнего суда, и грустно воображал, как воспрянут в ней и в целом мире, сей общей юдоли плача, осудившие и отвергшие Христа, с поздним ужасом о своей слепоте!.. Но дотоле все еще дышало настоящей смертью на дне Иосафатовой долины; самый Кедрон, лишенный вод своих, причелся к мертвым. Ничего уже не оставалось для исполнения судеб ее: дни и годы сыпались в нее, как в бездну: она втеснилась в сердце гор Иудейских, как бы чуждая миру расселина, чуждая до последнего его часа; ибо из стольких будущих для мира дней один лишь ей остался – судный день!

Наступила Страстная неделя; желая говеть в святые дни сии, я заключился с понедельника в самый Храм Воскресения, которого ключи, к стыду христиан, находились в руках неверных. Несколько семейств искони откупили себе право владеть оными и получали по шести левов платы за каждое открытие Святых врат. Медленно собирались они со всех концов Иерусалима с различными принадлежностями замыкания: лестницей, веревкой, воском и печатью, которые были разделены между ними, и, угощаемые кофеем во время литургии, они сидели с трубками в преддверии. С сжатым сердцем услышал я за собой звук замка; оно было возмущено не страхом заключения, совершенно добровольного, но горькой мыслью о той ненавистной руке, которая владела ключом.

Когда услышишь на Западе громкое имя Храма Воскресения и Гроба Господня, когда вспомнишь число протекших над ними столетий и славу основателей Константина и Елены, – воображение представит вам величественное снаружи здание, великолепный притвор, куполы и колоннады; когда же ревностный поклонник, через дальние моря достигнув Иерусалима, приходит помолиться в святилище Гроба, как странно разочаровывает его взоры нелепая громада зданий, пристроенных ко Храму и обезобразивших наружность его до такой степени, что только со стороны входа можно отличить оный от прочей груды строений.

Издали представляются плоские, неровные террасы с двумя над ними куполами, вблизи же, пред Святыми вратами, тесная площадка с основаниями разбитых столбов. Левую ее сторону образует обрушившаяся землетрясением колокольня, по правую – безобразная стена монастыря Авраама пристроена к южной части храма. Малая церковь Св. Елены, служившая некогда наружным всходом на Голгофу, заграждает часть самого Храма, который двумя вратами отворялся на площадку. Но правые из них закладены, левые же заперты корыстолюбием арабов; по сторонам их стоят несколько коринфских столбов, и прекрасный мраморный барельеф над ними изображает торжественный вход в Иерусалим Спасителя, его проповедь и погребение. Изваянные арабески и лепной карниз свидетельствуют о прежнем величии Храма: но на Святых вратах висели тяжелый замок и позорная печать.