Чтение онлайн

У Эрика ничего такого не было. Он остался жить в нашей старой отвратительной квартире, которая за четыре месяца моего отсутствия насквозь пропиталась неопрятным мужским духом. Переспелые бананы разлагались не только на кухне, но и на полках в комнате и даже у Эрика в портфеле. Наполнитель из кошачьего туалета въелся в ковер. А на панорамном окне в гостиной появилась загадочная трещина. Стекло не покрылось паутиной, как бывает, когда в него попадает камень, — скорее, эта одиночная трещина являлась продолжением едва заметной расщелины под линолеумом, пересекающей всю комнату. Возможно, следствие какого-то дефекта фундамента, ответственного также за подозрительный скрип ведущей на улицу лестницы.

Я держу телефон возле уха и продолжаю разговор с Эриком вопреки осторожности и правилам дорожного движения:

— Какие у тебя планы на вечер?

— Да ничего особенного. Уборка. Пиво. Телевизор. А ты? Обедаешь с Джошем и Джессикой?

— Не-а. Стейк. Вино. Сон.

Но гораздо больше, чем беспорядок и трещины, Эрика угнетали воспоминания, от которых ему некуда было спрятаться. Мы с ним прожили вместе десять лет и никогда ничего не выбрасывали. Квартира была до краев заполнена памятками о нашей общей жизни. Книги, фотоальбомы, мебель, картинки, опять книги. Они окружали его со всех сторон. Я спокойно жила в своей монашеской келье, а он, куда бы ни посмотрел, всюду видел напоминания о том, что у нас когда-то было, а теперь разрушилось.

— Ты меня слышишь?

— Плохо… Сейчас связь прервется.

— Ладно, позвоню тебе попозже.

— Хорошо, милый. Увидимся через пару дней.

И сейчас я опять делаю с ним то же самое. Нет, формально мы не развелись и даже не разъехались, но я снова убегаю, а он остается.

— Я люблю тебя.

— Я тебя то…

Все, нет связи.

До Рождества остается всего несколько дней. Решено, что мы все вместе встретимся в магазине днем: мои родители и брат, взяв напрокат машину, приедут из аэропорта, а Эрик с Псом Робертом — из дома. Я устрою им экскурсию по нашей лавке. Потом на трех машинах мы гуськом поедем в коттедж, который сняли родители. Там мы вместе встретим Рождество: я буду готовить на кухне с мамой, упаковывать подарки с Эриком, разгадывать кроссворды с папой, бороться с братом, буду чесать пузо собаке, наряжать елку и снова стану частью семьи.

До тех пор я купаюсь в своем одиночестве. Мне не хочется делать ничего полезного. Иногда я просто подолгу смотрю в окно. Или с наслаждением плачу. Делаю еще одну попытку навязать себя Д., как мне кажется, совершенно невинным и трогательным способом. Шарф, который уже больше месяца лежит у меня, я упаковываю в красивую коробку, покупаю длинный леденец в виде посоха, привязываю к нему клочок белой ткани и кладу сверху: знак перемирия или капитуляции. Потом долго размышляю о том, куда лучше отправить подарок, — так долго, словно это безумие действительно имеет какой-то смысл. Домой к Д.? К нему на работу?

Домой к его матери? Последний вариант кажется мне самым разумным, если слово «разум» вообще имеет к этому отношение. По дороге на работу я захожу на крошечную местную почту и отправляю посылку в Массачусетс. Меня переполняют страх, стыд и еще надежда.

Джош и Джессика — евреи, и поэтому они не склонны особенно носиться с Рождеством, а кроме того, Джош уверяет, что в смысле бизнеса День благодарения для нас гораздо важнее. Тем не менее после небольшого затишья в начале месяца в лавке опять наступают сумасшедшие дни.

Джош с помощью Эрона, Хуана и Тома без передышки трудится над мясными и печеночными паштетами, беконом двойного копчения, запеченными индейками, копчеными свиными котлетами и бесконечным ассортиментом колбас: сладкими итальянскими, братвурстами, чоризо, мергез и куриными тайскими. Мы с Колином — огромным рыжеволосым выпускником Кулинарного института, недавно принятым на работу и тут же заслужившим мою симпатию благодаря любви к Уилли Нельсону и Хэнку Уильямсу III, — очистили от хлама большую кладовку, натянули там веревки, и теперь на них сушатся толстые и тонкие колбасы. Сейчас, в сезон предпраздничных коктейлей, покупатели расхватывают их с лету. Я вырезаю приводящие мышцы бедра, обваливаю их в специях и засыпаю крупной солью. Через неделю они становятся коричневыми и сухими. Тогда я стряхиваю с них соль, перевязываю так, как научил меня Том: одним длинным куском шпагата с петлей на конце, — и вешаю вялиться. Через некоторое время из них получится брезаола. Я беру ложку и пробую начинку для ливерной колбасы — только что из измельчителя, которым так гордится Джош: большая металлическая чаша на вращающейся подставке, а внутри с огромной скоростью крутится страшно острый нож, похожий на вентилятор. За несколько секунд мясо превращается в липкое розовое пюре. Все вместе мы решаем, не добавить ли в ливер соли, и в итоге добавляем.

Я разделываю целые бараньи туши. Сначала отрезаю голову (Хуан иногда уносит головы домой; надо будет обязательно спросить, что он с ними делает). Потом отсекаю у животных задние ноги (а это все еще животные: ободранные, выпотрошенные, но очень узнаваемые). Чтобы сделать это, я кладу тушу на спину, так что ноги торчат кверху, а вся задняя часть свисает со стола, и прямо над бедром с двух сторон делаю разрез от края распоротого живота до позвоночника. Потом, засунув правую руку в брюхо барана, плотно прижимаю его к столу, а левой хватаюсь за обе лодыжки (или как там они у них называются) и резко дергаю вниз. Хребет ломается с приятным хрустом.

Иногда Джош делает с тушей тур вальса. Голова у барана откинута назад, на выпученных глазах нет век, и он похож на кошмарную дебютантку из фильма ужасов.

Я все режу, режу и режу мясо. Ноги, лопатки, грудинки, филе. Я удаляю кости из окороков, вырезаю пашины, разрубаю суставы и снова режу, обваливаю, зачищаю. Я стою на ногах часами. У меня разламывается спина, слезятся глаза, от холода сводит пальцы. И запястье! Мое бедное запястье.

— Джули, ты что-нибудь ела сегодня?

— Да я не хочу.

— Джули, мать твою, ты собираешься делать перерыв?!

— Я не устала.

Чуть позже Джош решает применить власть. Он встает передо мной и угрожающе шепчет:

— Джули, немедленно положи этот долбаный нож, а то я никогда больше не подпущу тебя к разделочному столу. — И тут же ревет: — Съешь наконец этот гребаный сэндвич!

Я неохотно снимаю фартук и шляпу, иду на кухню и беру сэндвич — один из тех, что Джош принес в большом белом пакете из соседнего кафе. (Он часто покупает ланч для своих работников: сэндвичи, китайскую еду или барбекю — в те дни, конечно, когда ему не удается уговорить Эрона приготовить «семейный обед». Я в таких случаях всегда чувствую себя неловко, как и когда он дает мне с собой кучу мяса и отказывается брать за него деньги. Он ведь делает для меня столько, что это я должна покупать ему ланч, а не наоборот.) Я сажусь за круглый стол в углу кухни, рассеяно жую бутерброд и запиваю его водой из большого пластикового стакана. Я за весь день не выпила ни глотка и только сейчас понимаю, что умираю от жажды. Еще я понимаю, что от усталости у меня ноет все тело. Больше всего мне хочется закрыть глаза и заснуть прямо здесь, на жестком стуле с прямой спинкой. Жаль, что ничего похожего я не испытываю по ночам.

Эрон плюхается на соседний стул. Вдобавок к сэндвичу он налил себе куриного супа, который булькает на плите в большой кастрюле.

— Ты как, Джуль? У тебя такой вид, будто ты за тысячу миль отсюда.

Я и сама чувствую, что как-то излишне пристально смотрю на ничем не замечательный кусок линолеума перед собой.

— У-у-у-у-уф, — медленно выдыхаю я, продолжая жевать.

— Сейчас всего половина четвертого. У нас еще куча работы.

— Знаю, знаю. Все будет в порядке. Уже в порядке. Ох, до чего же вкусный сэндвич.