Чтение онлайн

В общем, я был заинтригован и заражен. Мне, как всегда, не хватало мужества дойти до истинной сути вещей. Сейчас, когда нужно было раскрыть глаза и впериться в ночь, я предпочел бы оставить их закрытыми. А Робинзону хотелось, чтобы я их открыл и отдал себе полный отчет в происходящем.

Чтобы слегка отвлечься, я с ходу перевел разговор на женщин. Робинзон не слишком их жаловал.

– Знаешь, – откликнулся он, – я предпочитаю обходиться без баб. Нужны мне их красивые жопы, толстые ляжки, губы сердечком и животы, где всегда что-нибудь зреет – либо малыш, либо опухоль! Их улыбками за квартиру не расплатишься. Даже будь у меня баба и заголяй я ей задницу пятнадцатого числа каждого месяца, мой домовладелец плату за мой чулан все равно не скостит.

Независимость всегда была чувствительным местом Робинзона. Но содержателю бистро Пьянару уже наскучили наши апарты и шушуканье по углам.

– Стаканы, Робинзон, черт тебя подери! – прикрикнул он. – Мне за тебя их мыть, что ли?

Робинзона как подкинуло.

– Понимаешь, – шепнул он мне, – я здесь прирабатываю.

Вот уж праздник так праздник! Снимая кассу, Пьянар все время путался, и это его раздражало. Арабы ушли, кроме двух, привалившихся к двери и задремавших.

– А эти чего ждут?

– Мою служанку, – ответил хозяин.

– Ну, как дела? – спросил я, чтобы не молчать.

– Так себе. Времена трудные. Судите сами, доктор. Перед кризисом я выложил за это заведение шестьдесят бумаг наличными. Заработать мне на нем надо самое меньшее двести. Улавливаете? Народ, правда, у меня бывает, но главным образом арабы. А эта публика не пьет. Не привыкла еще. Мне бы сюда поляков, доктор. Тут ничего не скажешь: поляки – мастера пить. Раньше я жил в Арденнах. Так там ко мне ходили поляки с муфельных печей для эмали, а этим все сказано, верно? У этих печей шпарит, как в парилке. А нам только того и надо. Жажда! По субботам они все у меня торчали. Ну, мать-перемать, и приходилось же вкалывать! Зато деньги на стол. С арабами – не то. Им не выпить, а ужопить кого-нибудь интересно. Ихняя религия вроде как запрещает выпивку, а вот в жопу трахнуть – это пожалуйста.

Арабов Пьянар презирал.

– Экие скоты! Они, сдается мне, мою служанку этак натягивают. Чокнутые они, что ли? Что это еще за выдумки, доктор, спрашиваю я вас?

Пьянар то и дело разглаживал толстыми пальцами серозные мешочки под глазами.

– Как у вас с почками? – спросил я, видя это: я лечил его от почек. – Солевую диету хотя бы соблюдаете?

– Опять белок, доктор. Позавчера я сделал анализ у аптекаря… Ну, да мне насрать, от чего я подохну – от белка или чего другого, – добавил он. – А вот вкалывать, как я вкалываю, зарабатывая при этом гроши, – противно.

Служанка закончила мытье посуды, но объедки так перепачкали повязку, что ее пришлось сменить. Она протянула мне сто су бумажкой. Я не хотел брать, но Северина – так звали служанку – настояла на своем.

– Ты подстриглась, Северина? – удивился я.

– А что поделаешь? Мода такая, – отозвалась она. – И потом длинные волосы на нашей кухне всю вонь впитывают.

– Из жопы у тебя еще хуже воняет, – перебил ее Пьянар, – но это ведь не мешает твоим клиентам.

– Да, не мешает, но это ведь совсем не то, – обиженно вскинулась Северина. – У человека все части тела по-особому пахнут. А сказать вам, хозяин, где у вас воняет? Не где-нибудь в отдельности, а всюду.

Северина здорово обозлилась. Остального Пьянар слушать не стал и с ворчаньем углубился в свои грязные подсчеты.

Северине никак не удавалось сменить шлепанцы на уличную обувь – у ней из-за ее работы ноги распухают.

– Я в них и спать буду, – во весь голос объявила она под занавес.

– Свет в зале не забудь погасить, – приказал ей Пьянар. – Сразу видно, не ты за электричество платишь.

– Ох, и вздремну же я! – еще раз простонала Северина, вставая.

Пьянар все никак не мог справиться со своей цифирью. Чтобы удобней было считать, он снял фартук, потом жилет. Он пыхтел. Откуда-то из глубины заведения доносилось звяканье блюдечек – это работали Робинзон и второй мойщик.

Пьянар синим карандашом, который то и дело ломался в его толстых пальцах убийцы, выводил по-детски крупные цифры. Служанка, развалясь на стуле, дрыхла прямо у нас на глазах. Время от времени сознание ее на миг просыпалось.

– Ох, ноги мои, ноги! – вздыхала она и тут же опять погружалась в дрему.

Наконец Пьянар принялся ее будить, зарявкав:

– Эй, Северина, уводи своих черножопых. Они мне обрыдли. Катитесь вы все отсюда, черт бы вас побрал! Самое время.

Несмотря на поздний час, арабы вроде бы не собирались торопиться. Наконец Северина проснулась.

– А ведь верно: пора уходить, – согласилась она. – Спасибо, хозяин.

Арабов она увела с собой. Они, видимо, скинулись и наняли ее вдвоем.

– Я их сегодня обоих ублаготворю, – объяснила она, уходя. – В следующее воскресенье я занята: еду в Ашер[70] малыша своего навестить. В субботу, понимаете, у его кормилицы день рождения.

Арабы поднялись и последовали за нею. Вид у них был вовсе не нахальный. Северина, правда, поглядывала на них не без раздражения – очень уж она устала.

– Я – другого мнения, чем хозяин: предпочитаю черножопых. Арабы не такие грубияны, как поляки, зато уж кобели!.. Ничего не скажешь, кобели! Да ладно, получат они, чего хотят. Думаю, сон мне это не перебьет. Пошли! – позвала она обоих. – За мной, ребята!

И они ушли втроем – она чуточку впереди мужчин. Я видел, как они пересекли остывшую площадь, замусоренную остатками праздника; последний в ряду газовых фонарей на мгновение осветил их группку, и ночь поглотила ее. Еще несколько секунд слышались голоса, потом вce смолкло. Больше ничего не было.

Я в свой черед покинул бистро, так и не договорив с Робинзоном. Хозяин на прощание накидал мне кучу всяких пожеланий. По бульвару расхаживал полицейский. Звук шагов нарушал тишину. Там и сям, заслышав его, вскидывался какой-нибудь торговец, погрязший в своих расчетах и раздражительный, как собака, которая грызет кость. На углу площади Жана Жореса улицу, горланя, перегораживало целое семейство. Оно топталось перед каким-то переулком, беспомощное, как флотилия рыбацких баркасов при противном ветре. Отец тыкался то в один тротуар, то в другой и без конца мочился.

Ночь вступила в свои права.

В силу некоторых обстоятельств памятен мне еще один вечер той поры. Для начала, вскоре после обеда, я услышал грохот падающих помойных ведер. У меня на лестнице люди часто натыкались на помойные ведра. Затем застонала и заохала женщина. Я приоткрыл входную дверь, но с места не двинулся.

Если выскочить как раз в момент несчастного случая, меня будут рассматривать просто как соседа и моя медицинская помощь окажется бесплатной. Нет, если я понадоблюсь, меня вызовут по всем правилам, а это значит – за двадцать франков. Нищета безжалостно и дотошно сводит на нет альтруизм, самые похвальные его порывы неукоснительно наказываются. Итак, я ждал звонка, но никто не появился. Несомненно, экономия.