Чтение онлайн

Ася кивнула. Бобик как раз налепил на мое бедро последний пластырь.

– Так пошли вон.

Саша затолкал нас в комнату под обстрел испуганных глаз. В щель закрывающейся двери я увидел, как Ян прижимает к уху телефон.

Как ни странно, вырубился я практически сразу, оставив Асю одну на растерзание любопытным. Проснулся внезапно, как от толчка, с тем странным чувством, словно во сне мне открылась какая-то нерушимая истина, которую нельзя забыть. Обвел комнату опухшими глазами, как будто обстановка или белые стены могли помочь мне отыскать ответ. Вокруг было пусто – наверное, все разъехались по клиентам, ведь окна за жалюзи еще зияли чернотой. Только Ася свернулась клубочком на своем матрасе. Ее бок под тонким одеялом мерно поднимался и опускался – девочка спала.

И тут я вспомнил. Во сне я был Асей. Я смотрел со стороны на самого себя. Смотрел, как мальчик, которого я считал своим другом, бьет клиента бутылкой по голове и убегает, оставляя меня одного наедине с разъяренным Дитлевом и гостями. Ощущал всей кожей те долгие минуты, когда чужие руки рвали на мне одежду, а взгляды кромсали тело, мстя за то, что сделал он, Денис. Бессмысленный, идиотский поступок. Если бы мальчишка хотя бы пытался защитить меня... Но нет, он просто хотел сбежать. Он даже не подумал обо мне лишний раз. Даже не спросил, каково было мне, что случилось со мной там, в одной из многочисленных комнат, откуда меня вывела Адель.

Я подскочил на матрасе, будто меня треснули палкой поперек живота. Вцепился руками в отросшие волосы и застонал от невозможности все исправить. Блин, неужели в глазах Аси все происходило именно так?! Ага, а что еще она могла подумать?! Нет уж, трус, будь честен до конца с самим собой! Будь дверь не заперта, удалось бы тебе открыть замок, не промчался бы ты, сломя голову, мимо спящего шофера?! Не бежал бы, сверкая пятками, пока не упал от изнеможения в самом темном и глухом переулке?! И даже не вспомнил бы об Асе... Или вспомнил бы, но уже слишком поздно!

Впервые мне захотелось надавать самому себе пощечин и закончить все увесистым пенделем. Как я мог быть таким безмозглым, эгоистичным, подлым...

Поток моего самоуничижения прервала распахнувшаяся дверь. Внутрь стремительно вошел Саша, пнул Асю в бок и ухватил за длинные волосы.

– Что тебе надо от нее, урод?!
– Я мгновенно оказался на ногах, сжав кулаки, хотя в глазах потемнело от боли в растянутых связках.

Едва удостоив меня взглядом, Саша поволок Асю за собой:

– Ты тоже давай на выход, засранец. Шеф хочет потолковать с вами. Обоими.

Ян сидел на стуле посреди гостиной, а за его спиной на плазменном экране извергался вулкан. Картинка очень подходила к выражению лица литовца – в его глазах так и плескалась лава. Я сдвинул ноги вместе – внезапно очень захотелось в туалет. Ася стояла рядом совсем белая, кудряшки во все стороны, но губы упрямо сжаты.

– Скажите-ка мне, птенчики, - тихо начал Ян, гул огненной стихии оттенял его слова, - а вы ничего не забыли мне рассказать?

Я сглотнул. Вязкая слюна застряла в горле, сжавшемся от ужаса. Ася тоже промолчала, только крепче стиснула зубы.

– Ладно, - Ян наклонился вперед, уперев локти в колени. – Спрошу по-другому.

Он внезапно вскочил, сгреб нас обоих за волосы и зарычал прямо в лицо:

– А хули наш Денис-пенис ебанул быка по башке бутылкой Егерьмайстера?

И тут меня прорвало:

– Ася не виновата! Не наказывайте ее, пожалуйста! Это все я... все из-за меня... Это я попросил ее ничего вам не рассказывать! Накажите меня...

Больше ничего сказать я не успел, потому что оказался на полу и в полной мере ощутил то, что когда-то испытал на себе несчастный Диди. Ян месил меня ногами, вопя, что не позволит держать себя за шута и выставлять идиотом перед клиентами, что наш долг перед ним вырос настолько, что нам теперь год пластом лежать с расставленными ногами, что он был с нами добр, но, похоже, такие бл...ди, как мы, только по-плохому понимают, и много чего еще орал, что от меня ускользало в кровавый туман.

Дальше воспоминания мешаются и вспыхивают отдельными кадрами, как будто я превратился в фотообъектив, в котором время от времени открывается заслонка. Вот я вижу Яна снизу и сбоку, наверное, потому, что все еще валяюсь на полу. Он расхаживает взад-вперед мимо моего лица и что-то говорит в телефон. Вот я полулежу на заднем сиденье, затылок Яна маячит передо мной в свете уличных огней. Вот он и шофер – не литовец, другой – выволакивают меня из машины и тащат вверх по полутемной лестнице, измалеванной граффити.

Наконец мы оказываемся в квартире, насквозь провонявшей старым фритюром, луком, кошками и еще каким-то тошнотворным душком, который я пока не могу определить. В коридоре горит единственная голая лампочка. В ее голубоватом свете кожа хозяина квартиры кажется восковой, как у трупа. Это высоченный пузатый мужик с длинными жидкими волосами, будто приклеенными к яйцеобразному черепу. Лицо прорезано морщинами, мясистый нос почти касается вывернутых жирных губ. На мужике только треники и грязноватая майка, не скрывающая седую шерсть на сисястой груди и татуировок на дряблых толстых руках. От его вида, а может, от здешней вони меня снова начинает мутить.

Следующий кадр, врезавшийся в память, - пачка купюр, преходящая из грязноватых пальцев хозяина квартиры в руки Яна. И слова литовца:

– С тобой бесполезно разговаривать сейчас. Поговорим через неделю.

И еще закрывающаяся за кожаной спиной обшарпанная дверь. С тремя тяжелыми замками.

На следующий день на репетиции нас было уже трое – я, Ахмед и Абдулкадир. Младший брат увлеченно тыкал в овец белой кисточкой. Старший, сложив руки на груди и нахмурив чело, наблюдал за расхаживающим по сцене косоглазым с полосатым одеялом на плечах. Если честно, наш единственный волхв больше напоминал Чингачгука Большого Змея. Воткнуть ему вместо чалмы перо, и сходство стало бы полным.

Алисия, училка музыки польского происхождения, тренькала на убитом пианино, наверное, пожертвованным грибсковцам каким-нибудь благотворительным фондом. Чингачгук старательно фальшивил на высоких нотах, отчего благородное лицо Абдулкадира искажала болезненная гримаса. Он явно был чувствительной музыкальной душой, судя по тем арабским мужикам, которые завывали в его дешевом геттобластере почти круглосуточно.

Конечно, Мила заметила прибавление в рядах художников – трудно было не обратить внимание на двухметрового амбала, стоящего в позе памятника напротив сцены. Я попытался всучить сирийцу самую большую кисточку, но тот просто заткнул мне ее за ухо и попер к Алисии, пока Мила прыгала вокруг него, как маленький розовый пудель. Не знаю, о чем они там втроем базарили, но вскоре Абдулкадиру всучили листочек со словами, напялили бумажную корону на голову, и он запел партию Ирода таким басом, что мои рисованные овцы задрожали, а с люстры над сценой посыпалась вековая пыль.

Наблюдая за успехами брата, Ахмед все реже находил кисточкой фанеру, а если и находил, то глаза у барашков оказывались на попе. В конце концов, я не выдержал, отобрал у него рабочий инструмент, и малый со спокойной совестью откочевал поближе к сцене. Там в него опять вцепилась Мила – типа либо вынь палец из задницы и начни что-то делать, либо проваливай. В итоге пацан позволил обрядить себя в халат – махровый, в полосочку – и чалму из полотенца и стал вместе с косоглазым разучивать текст песни волхвов. У Ахмеда оказался очень неплохой голос, высокий и чистый, почти как у девочки. Только он ужасно стеснялся и пел так тихо, что Чингачгуку приходилось фальшиво орать за обоих.