Чтение онлайн

В общем, такова разница между сном младенцев и сном взрослых: первые исследуют неведомые области, вторые накапливают энергию, растраченную на благо первых. Одна сторона наслаждается, вторая восстанавливается. Именно этим можно объяснить тот факт, что малые детишки засыпают в любой момент, в любом месте и любой позе — сидя, лежа, свернувшись комочком, в машине и в коляске, в тишине или гаме, им все безразлично. Они спешат попасть в свой заповедный мир, так с какой стати дожидаться ночи или пресловутого «тихого часа»? Но если ребенок упрямится, не желая идти спать, это означает одно: заповедный мир стал ему недоступен. И, напротив, внезапно разбудить младенца — это все равно что грубо оторвать крестьянина от земли; такое или вовсе невозможно или же сопровождается оглушительным ревом. Примите мой совет: никогда не будите своего ребенка, если он крепко спит, иначе спровоцируете дикий скандал либо страшную месть. Однажды я проделал такой эксперимент с Люком. Больше это не повторится. Теперь я, обжегшись на молоке, дую на воду — кажется, так гласит пословица. Взрослый человек тратит на сон примерно третью часть суток. Младенец же бодрствует максимум несколько часов в день, успевая за это время жадно пососать грудь да бросить взгляд по сторонам. Стоит ему убедиться, что всё по-прежнему, всё на своих местах — материнская грудь и прочее, — и бай-бай, друзья! Он смыкает веки, сосет соску и вновь уносится в известные лишь ему одному края, чтобы нежиться в их мягких мхах и лишайниках. Скорей туда, не терять ни минуты! Может быть, это и есть начало осознания того, что зовется временем?

Мне очень хотелось последовать его примеру и также забыться сном. Но одному из нас необходимо было бодрствовать, образно говоря, «стоять на страже», подобно часовому на посту, готовому отразить любую, самую невероятную опасность. Мне казалось, что в этом отныне и состоит моя миссия: быть начеку, оберегать наше маленькое племя. Ведь, что ни говори, люди — те же млекопитающие, а значит, всегда должны быть настороже!

Нью-Йорк — город младенцев. В нем чувствуешь себя крошечным. Это начинается еще с аэропорта, где тебя передают с рук на руки, с одного контроля на другой, засыпая вопросами типа: «And why? And that? And why that? And how? And where? And with who? How much time?» [10] А что это за штабель коробок? Памперсы? But why? Ну-ка, откройте мне их все! Там нет ничего, кроме памперсов? Are you sure? Let me see [11] . Соевое молоко? Но ведь в Америку запрещено ввозить пищевые продукты!

— Говорят, в Соединенных Штатах невозможно найти молоко марки «Nutricia».

— В Соединенных Штатах можно найти всё.

— Но наш ребенок не может питаться ничем, кроме этого.

— Не волнуйтесь. В США есть a lot of babies [12] . Думаю, что и соевое молоко здесь тоже найдется.

— Но это медицинское предписание. Вот, взгляните!

— Очень сожалею, но элементарные правила гигиены это воспрещают. Памперсы — так и быть, ОК, но соевое молоко — no, it must stay here [13] .

Таможенник был чернокожим и оттого казался менее строгим, хотя, в общем-то, как посмотреть. Я думал об Африке, которую его предки покинули, переплыв океан в тесных трюмах, чтобы по прибытии столкнуться с белыми церберами. Наверное, им тогда пришлось совсем уж несладко. Африка… там, куда ни глянь, кишат малые детишки. И многие из них умирают сразу после рождения. Может, это из-за нехватки соевого молока? Неужели наш таможенник забыл свою Африку, увлеченно проштамповывая наши паспорта и кучу всяких вопросников? Тот, в котором мы клялись, что не принадлежим к коммунистам и не провозим огнестрельное оружие, был зеленого цвета. Второй, голубой, по словам таможенника, свидетельствовал о том, что мы везем памперсы, то есть импортируемпамперсы. И он вручил мне квитанцию, подтверждающую оплату налога на импорт. «Скажи мне кто-нибудь, что в один прекрасный день я стану импортером памперсов, я бы не поверил», — со вздохом шепнул я Жюли, которую явно забавляла эта сценка: «Ты должен потребовать комиссионные!»

— Я вижу, тебе очень весело! — ответил я, начиная нервничать. Люк тоже считал, что процедура слишком затянулась. И объявил об этом, завопив на языке, который нельзя было назвать ни французским, ни американским, — на универсальном языке младенцев, не требующем переводчика. И почему на международных симпозиумах не прибегают к этому языку, понятному всем людям на свете?! Тогда не было бы проблем с переводом и взаимопонимание между народами стало бы на порядок лучше. Таможенник прекрасно понял Люка. У него наверняка тоже были дети. Он ускорил ритм своей «штемпелевки», уподобив его лихой барабанной дроби. Жюли даже начала мерно покачиваться, словно под звуки тамтама. А я вспомнил Макса Роуча, нависшего над своими тарелками [14] . Наконец, мы вышли на свободу.

Общеизвестно, что по Нью-Йорку ходят, задрав голову. По крайней мере, в первые дни. Вот и Люк, угнездившись в своей складной колясочке, во все глаза смотрел на верхушки небоскребов. Через несколько лет, конструируя дома из «Лего», он будет строить их в виде высоченных башен с крышами, исчезающими в облаках: нужный эффект достигался тем, что на последние этажи шли белые детали. «Почему они такие высокие?» — удивлялась Жюли. «Может, из-за проблем с ключами», — однажды предположил я. Жюли прекрасно знала, что я имел в виду: мы только и делали, что ругались по поводу утерянных или неведомо куда заброшенных ключей. Потеря ключей, особенно если она повторяется регулярно, может спровоцировать жестокие семейные драмы, доходящие даже до разрыва или развода. Может быть, ньюйоркцы, большие растеряхи, отличались большей, нежели другие люди, пагубной склонностью к утрате ключей, выливавшейся в массовые разрывы между парами, вследствие чего возникал бешеный спрос на новое жилье — сущее эльдорадо для торговцев квартирами в небоскребах. Число квартир возрастало, соответственно увеличивалось число ключей, а стало быть, и шансы их потерять — уж не это ли стало причиной нью-йоркской гигантомании? Показательный феномен! «Разумеется, это всего лишь моя гипотеза», — объяснил я Жюли, которая слушала меня, раскрыв рот от изумления.

Президент Рональд Рейган только что счастливо избежал попытки покушения на свою жизнь. Все ежедневные газеты печатали на первой полосе фотографию, где он, поникнув, висел на руках своих телохранителей в позе, которую, должно быть, не раз принимал в вестернах, исполняя роли второстепенных персонажей. Не прошло еще и двадцати лет после убийства Джона Кеннеди, и вот кто-то решил повторить этот злодейский акт по каким-то неведомым соображениям. Интересная страна: в ней избавляются от президентов, как в кино — от докучливых посетителей. Телевизоры в витринах магазинов без конца повторяли hijacking [15] , чтобы зрители не упустили ни одной подробности этого события.

Мы брели по улицам, куда глаза глядят, в полном восхищении; Люк сидел в своей колясочке, попеременно бодрствуя и засыпая. Интересно, что он думал об этих невероятных видениях, ведь до сих пор он только и знал что свою комнату, свой дом, ясли и булочную, да пару улиц в Брюсселе. Он питал слабость к такси, особенно желтым: завидев такое еще издали, он указывал на него пальчиком и долго следил за его извилистым пробегом по длинным улицам Манхэттена.

Башни-близнецы World Trade Center озаряли своими серебристыми бликами downtown [16] . Казалось, они будут стоять там вечно, как воплощение силы, властвующей над миром. Мы ступили на Бруклинский мост, висевший над Ист-Ривер. Люк в своем легком экипажике, тряско катившем по деревянным планкам дорожки для пешеходов (и бегунов-любителей), испускал восторженные крики, заглушаемые гулом автомобилей, мчавшихся внизу, у нас под ногами. Я насвистывал «Take a walk on the wild side» [17] . Мы шли спиной к Манхэттену и через каждые сто шагов оборачивались, чтобы еще раз с изумленным восхищением полюбоваться грандиозной панорамой, которая разворачивалась все шире и шире по мере нашего удаления — этим скопищем башен-небоскребов, выстроенных руками человека у кромки воды. Именно на этом фоне мы по очереди фотографировали Люка, восседавшего на своем «троне», словно султан из «Тысячи и одной ночи». А фотография Жюли, со смехом облокотившейся на перила моста, — классика жанра! — до сих пор стоит в своей узенькой рамочке на столе моего кабинета.

Мы поселились в Бруклине на Кэролл-стрит, недалеко от Проспект-парка, в квартире, предоставленной нам друзьями друзей; хозяев мы, честно говоря, никогда не видели, но мысленно благословляли каждое утро. На столе в гостиной они оставили нам послание с пожеланиями приятно провести время и хозяйственными инструкциями по поводу газа, плиты, горячей воды, розеток, душа, а главное, ключей. Чтобы попасть в квартиру, следовало использовать семь или восемь ключей, с которых невозможно было сделать дубликаты. Два (или три?) открывали дверь подъезда, два других — двери холла, последние три служили сезамом для бронированной двери квартиры. Ключи эти, неизвестных в Европе моделей, были оснащены какими-то пружинами и поворачивались то по часовой стрелке, то против. Основная часть послания как раз и относилась к этой процедуре с ключами, здесь же прилагались рисунки и стрелки. В первые дни мы тратили не меньше получаса, чтобы разрешить эту сложную задачу. Сразу же по приезде, после короткого совещания, было решено, что хранение драгоценного сезама возьмет на себя Жюли: только ее сумка могла выдержать такую тяжесть. И когда Жюли покидала квартиру, тщательно заперев за собой каждый замок, она с видом тюремщицы опускала тяжелую связку на дно своей сумки, где они издавали металлическое звяканье, хорошо знакомое всякому опытному зеку.

Нам требовалось не меньше часа, чтобы проехать на метро в центр Манхэттена. Мы освоили и длинные, и короткие маршруты. Люк не боялся оглушительного грохота поездов, и ничто не развлекало его больше, чем эскалаторы, спускавшие нас в недра земли. Однажды во время прогулки по Канал-стрит в Чайнатауне Люк заприметил живых омаров на витрине рыбной лавки. Я купил парочку, и мне упаковали их в целлофановый пакет, налив на дно немного воды. Жюли обожала омаров. А Люк обожал знакомиться с новыми существами. С трудом втиснувшись в переполненный вагон и проехав в давке несколько станций, я уловил какие-то подозрительные шорохи, исходившие из моего пакета. Клешни омаров продырявили целлофан, смертельно напугав нескольких пассажиров, и вода струилась на пол вагона. Раздались истерические крики. Пришлось нам выйти из поезда и срочно искать надежный пакет, который выдержал бы атаки омаров. Дома мы выпустили их на пол, и Люк завороженно смотрел, как они ползают друг за другом, пока Жюли кипятила воду. Погрузившись в кипяток, эти чудища начали менять цвет, становясь из черных оранжевыми. Такого Люк не видывал даже во сне. Жюли едва успела схватить его за руку, которую он решил сунуть в кипящую воду. Вот так воспитание Люка начиналось с самых простых запретов.

Наши запасы памперсов таяли, как снег на солнце. Я уже приметил в нашем квартале два-три магазина, выставивших у входа огромные коробки. Другой проблемой стало для нас соевое молоко. Отчаявшись найти за океаном марку «Nutricia», мы решили поэкспериментировать с другими видами молока, давая их пробовать малышу одно за другим. Но как только Люк выражал отвращение либо поворотом головы, либо позывами к рвоте, мы тотчас предавали эту марку забвению и мчались в аптеку за новой. Аптека работала по принципу самообслуживания, то есть свободного доступа к товарам, и это позволяло таким привередливым клиентам, как я, сравнивать различные марки. После многочисленных проб и ошибок, молоко «Intensive», кажется, удостоилось благосклонности Люка. Мы вздохнули с облегчением.