Чтение онлайн

Таким образом распространяются волны в пространстве. Но только ли в пространстве? Не возвращаются ли их радиальные лучи и сквозь протяженность времени?

Разве не из глубины тысячелетий возникли здесь, в укромном уголке кафе, четыре внушительных мужских фигуры? Чем не совет старейшин, которые перед решающей битвой собирались вместе обсудить наказ предводителю войска, дабы помочь ему одержать победу или, по крайней мере, спасти свою шкуру? Все-то они учтут-обдумают, примут во внимание пророчества колдунов и шаманов, с самым серьезным видом переворошат внутренности жертвенных животных, по которым можно прочесть предначертанное будущее…

Двое из них действительно носят имя Дюла: [16] Дюла-Рассеянный и Дюла-Сосредоточенный. У первого всегда несколько отсутствующий вид, он слушает вас и говорит сам, но при этом рассеянно вертит головой, и мысли его витают неизвестно где. Второй неподвижно, набычившись, плотно сжав узкий рот – подобно живому воплощению четко отточенной мысли, – смело взирает на стоящую перед ним Проблему, незримыми письменами начертанную на столе; этот Дюла всегда присутствует с вами и мыслями и телом, не вкладывая энергии ни на йоту больше или меньше, чем это требуется для решения задачи. Здесь же находится и Гёза, облаченный, по своему обыкновению, в серый костюм; он уже успел побывать на дому у того рабочего, что приходил к нему утром, и осмотрел ребенка, а к завтрашнему дню рассчитывает закончить работу об условиях, воздействующих на развитие костей в детском возрасте. Он – самый тихий из всей компании, с серьезным видом прислушивается к словам коллег, ему очень хочется спать, но он часто моргает, прогоняя сон; заговаривает он редко, слова произносит негромко и с осторожностью, ему доставляет удовольствие проглатывать гласные, даже на этом экономя время для куда более важных дел. К примеру, вместо «голова» он скороговоркой произносит «глова». (Однако на сей раз речь идет не просто о голове, а о головном мозге.) Ну, и наконец, четвертый член компании – Эндре М., гениальный хирург, высокий, элегантный мужчина с выражением чуть ли не светского превосходства и язвительности на лице. Взвившаяся ввысь карьера его теперь плавно, размеренно клонится от юношеских честолюбивых замыслов к солидной мужской работе. Он немало поездил по свету, да и сейчас находится здесь лишь потому, что в бытность свою в Бостоне учился у вышеупомянутого профессора, давшего толчок развитию современной нейрохирургии.

Консилиум идет полным ходом. Дюла-Рассеянный вертит головой и молча размышляет. Дюла-Сосредоточенный вертит в руках тщательно собранные вчера и пронумерованные анализы и заключения специалистов. Здесь и снимок мозга, и результат офтальмологического осмотра, и данные терапевтического обследования; окончательный диагноз пока что не установлен, однако в основном и главном все, к сожалению, сходится к одному.

Речь идет о моем мозге – и только. Обо мне самом не произносится ни слова. Вся эта четверка людей, собравшихся тут, любит меня, точно так же, как я люблю их; один из них питает ко мне братскую нежность, а это больше, чем уважение или признание заслуг, – ответная реакция на неизъяснимое влечение. Нет среди них ни одного, в ком бы я не предполагал сочувствия, куда более глубокого, нежели восторженность ребячливых душ, – и все же, доведись мне наблюдать за ними в тот момент, пожалуй, я мог бы превратно истолковать их поведение, с таким истинно мужским целомудрием они воздерживались от всяческих эмоциональных проявлений. Со стороны можно бы подумать, будто они вовсе не знакомы с больным, обсудить участь которого они собрались здесь, без ведома больного, никем не созванные, по своей доброй воле. Дюла-Рассеянный высказывается лишь по поводу частностей, со вздохами и уклончиво, словно по первому же возражению готов взять все свои слова обратно. Его «скромное мнение» витает над обсуждаемым предметом подобно тоскливому вечернему ветерку над осенним полем. Дюла-Сосредоточенный решителен в своих высказываниях и учтив настолько, что мороз по коже подирает. Гёза усиленно кивает головой и делает над собой чудовищное усилие, чтобы не уснуть. Первую партию ведет блистательный хирург, он приводит примеры, черпая их из своей обширной практики, и про себя успел решить, с каким предложением выступит в следующий раз, когда диагноз, который у него лично уже сейчас не вызывает со мнений, будет установлен окончательно.

– Итак, господа, если я не ошибаюсь, мы порешили на том что подвергнем перепроверке данные терапевтического обследования и дополним их специальным неврологическим диагнозом, – ну, и если сочтем его окончательным, то сможем наметить конкретные меры. К сожалению, мне кажется, что вмешательство – причем неотложное – понадобится. Столь резкое ухудшение картины глазного дна не сулит ничего хорошего. В таком случае у меня будет предложение…

– Вопрос упрется в материальные обстоятельства… – вздыхает Дюла-Рассеянный. – Найдется ли достаточно средств, если…

– Это второй вопрос, – коротко прерывает его Дюла-Сосредоточенный. – К его обсуждению можно будет приступить лишь после того, как будет улажен первый.

– Да, а как быть с неврологическим обследованием?… Направить его еще раз к профессору Р.?

– Он о профессоре слышать не желает, уперся – и ни в какую а почему – совершенно не понятно.

– Бывает… а жаль, лучше бы провести клиническое обследование…Нельзя ли…

– Насколько мне известно, супруга его находится в Вене, в клинике Вагнера-Яурегга. Не проще ли было бы ему поехать туда?

– Это было бы наилучшим выходом. Венская клиника тоже располагает всем необходимым оборудованием, а П. – гениальный диагност… Тогда я, пожалуй, отправлюсь в санаторий и деликатно разъясню ему, что этот вариант разумнее всего. Ты как считаешь?

Неуверенный вопрос адресован к Дюле-Сосредоточенному; густые, прямые брови его над всматривающимися в незримый текст глазами напоминают категорически безапелляционную линию, которая подчеркивает наиболее важные слова фразы. Вопрос он оставляет без ответа, а это в данном случае означает, что Дюла ищет более удачное решение.

– В санаторий лучше поехать мне, – говорит он чуть погодя. – Предупредить его следует самым решительным образом, теперь уж не до того, чтобы деликатничать.

И под вечер Дюла-Сосредоточенный появляется в сумрачном холле санатория, где мы сидим втроем: я наслаждаюсь спором двух великолепных популярных актрис, амплуа одной из которых – инженю, другой – роли драматических героинь. Обе они одинаково молоды, но инженю обращается к драматической актрисе с таким пиететом, словно она – зеленая дебютантка, а та – престарелая примадонна. Драматическая актриса захлебывается от возмущения.

– Дюла, как я рад тебя видеть!.. Давай присядем в сторонке…

Упрямо набычившись, он долгое время терпеливо сносит мою болтовню, а затем вдруг резко поворачивается ко мне.

– Послушай-ка… завтра утром я уезжаю за город, отдохнуть дней на десять. Не хочешь поехать со мной?

Я не могу удержаться от смеха.

– По-твоему, это было бы хорошо для меня? Ради этого ты сюда и явился?

Впервые в жизни я отмечаю в его поведении непоследовательность. Похоже, он пришел в раздражение:

– Конечно, черт побери!.. Именно это и было бы для тебя лучше всего: отдыхать, ни о чем не думать, какое-то время не видеть людей, ни с кем не общаться, не разговаривать.

Однако вечером раздается резкий, продолжительный телефонный звонок: меня вызывает Вена.

Речи моей супруги звучат запальчиво, с жаром, бурно клокочут в телефонной трубке.

– Господи, боже мой, что там у вас стряслось?… Я только что разговаривала с Енэ… У вас, оказывается, внутриглазной папиллит, а вы даже не считаете нужным поставить меня в известность! Через час я выезжаю и рано утром буду в Будапеште… Что за характер кошмарный у человека: две недели назад получить результат исследования и даже не подумать о том, чтобы…

– Простите, ваше время истекло…

Рано утром мадам примчалась сломя голову.

И снова Вена.

Мы прибываем сюда к вечеру, автомотрисой «Арпад»; меня пошатывает, кружится голова, я отчаянно жалуюсь на кошмарный драндулет, которому мало трястись по вертикали, он еще качается и по горизонтали. Мне не приходит в голову, что никто, кроме меня, не ощущает этой качки-тряски, да и я испытываю ее лишь сейчас, по причине нарушения чувства равновесия.

Мы поселяемся в гостинице H^otel de France. До чего же унылый город, особенно в этом районе, люди все до одного неприветливые, подозрительные. Я ругаю почем зря слабое освещение на улице, в подъезде, в гостиничном номере, пока не замечаю, что никто, кроме меня, не протестует, напротив, все растерянно умолкают; тогда сразу замолкаю и я.

К десяти утра мы являемся в клинику Вагнера-Яурегга.

С большой неохотой, всячески упираясь, изыскивая всевозможные уловки и предлоги, дабы оттянуть время, я все же взбираюсь по лестнице, и тут вдруг в полнейшем ошеломлении осознаю, почему я всем существом своим противился приходу сюда. Ведь это здесь, на этой лестнице, остановился я три недели назад (неужто прошло всего лишь три недели? Невероятно! Мне кажется, что этот срок равен всей моей предыдущей жизни!) и словно анекдотическую или гротескную мысль выпалил свое дерзкое предположение: у меня в мозгу опухоль.