Чтение онлайн

Через несколько дней после сего происшествия адмирал возвратился с эскадрою в Макао, посадил войска на суда и, отправившись, восстановил мир и торговлю между компанией и китайцами и дал случай сим последним безмерно хвалиться тем, что заставили англичан отказаться от своих намерений.

Адмирал Дрюри был честный и храбрый офицер, но в пламенном желании своем заставить китайцев согласиться на его требование зашел слишком далеко и превзошел данную ему власть, так что, когда они начали стрелять по нему, чего, по мнению его, они никогда не посмели бы сделать, он почувствовал, что ему остается или оставить дело сие, или начать открыто неприятельские действия, чем вдруг остановилась бы вся китайская торговля, столь прибыльная для Ост-Индской компании; посему он весьма благоразумно поступил, удалившись, хотя я должен признать, что если бы я был на его месте, то не мог бы отступить, не померявши сил своих с китайцами. По отбытии эскадры неприязненность китайского правительства ко мне возросла до того, что мне запрещено было жить в Кантоне, и я принужден был почти за ничто продать дом мой, который приносил мне 2000 пиастров чистого дохода. Г. Робертс делал в пользу мою представления китайцам, объясняя, что, как английский подданный, я исполнял только долг свой и что, следовательно, я имею такое же право на их покровительство, как и все прочие члены английской фактории, но все тщетно; почему он мне тайно советовал удалиться и пожить в Макао около году, и что как на будущий год ожидают новых мандаринов в Кантоне, то к тому времени все будет забыто. Он же достал для меня позволение отправиться туда по ближайшей дороге, то есть внутренним проливом, в особом закрытом китайском боте. Суда сии имеют весьма высокие края, просторны и чрезвычайно удобны. Наверху сделан род палубы, на коей можно ходить и сидеть, наслаждаясь вечернею или утреннею прохладою. Один знакомый мой с племянником своим, мальчиком лет тринадцати, отправился со мною и был мне, как впоследствии оказалось, весьма полезным. Мне случилось перед тем ехать в подобном китайском боте: быв застигнуты безветрием, заставившим нас бросить якорь при самом входе в пролив, вдруг мы увидели, что к нам приближаются несколько разбойничьих судов; в то время не было со мною никакого оружия. Рыбаки, ловившие рыбу между нами и разбойниками, увидев их приближение, тотчас подняли якоря и бросились с поспешностью к берегу. Когда они проходили мимо нас, мы уговорили одного из них, за хорошую плату, отвезти нас на берег, и я счастливо спасся, оставив судно в добычу разбойникам и потеряв при сем случае разных вещей, серебра и проч. более чем на 25 000 рублей. Посему я с тех пор закаялся ездить в китайских ботах, не снабдив себя оружием. Сопровождавший меня в нынешней поездке приятель смеялся над моими опасениями и над намерением моим взять с собою все свои ружья и винтовки, коих у меня было тринадцать и к коим я прибавил еще три ружья для знакомого моего, да пару пистолетов с саблею. Разумеется, порох и пули не были забыты. Мы имели прекрасный переезд до самой последней деревни внутреннего пролива, где я приказал гребцам остановиться на ночлег, ибо я знал, что пираты посещают места сии; но как время было прекрасное и лунная ночь, то знакомый мой полагал воспользоваться отливом и постараться к утру другого дня прибыть в Макао. Но, когда проехали мы около пяти миль, отлив окончился, и свежий с моря ветер заставил нас остановиться. Ночь была прелестная, и я не мог решиться лечь спать, хотя уже было около полуночи. Я бы должен был упомянуть, что в тот день я привел в порядок все свои ружья, зарядил их и, как должно, расположил, к великой забаве приятеля моего, который смеясь говорил мне, что, верно, мне так часто случалось терпеть от пиратов, что я только и думаю об них. «Пуганая ворона и куста боится!» — «Не мешает быть готовым на всякий случай», — отвечал я. Мы долго ходили по палубе, разговаривая; но, наконец, приятель мой с племянником, видя, что я не думаю ложиться спать, начали уговаривать меня и решились сами предаться в объятия Морфея. Все мои описания красоты природы при лунном свете не могли отклонить их от сна, и они уже отправлялись; но, наконец, мы положили еще раза четыре пройтись по палубе и потом всем идти спать. Во все сие время я чувствовал какое-то беспокойство, отклонявшее сон от глаз моих. Вдруг, обратив взор к берегу, я заметил три больших бота под парусами, кои приближались к нам, пользуясь приливом, и я тотчас узнал, что это были разбойничьи. «Вот, — сказал я приятелю, — вот и дождались гостей! Приготовимся принять их хорошо», — и тотчас приказал своим и моего приятеля слугам, китайцам, коих было шестеро, принести все мои ружья и амуницию на палубу. Но приятель мой, уверяя меня с улыбкою, что это таможенные мандаринские суда, предостерегал меня, чтобы я не стрелял против них. Главный слуга мой подтверждал то же; но я лучше их знал, в чем скоро и сами они уверились, ибо едва поравнялись те суда с нами, как пловцы тотчас убрали паруса и гребли прямо на нас. Тогда я приказал слугам собрать сколько можно полных и пустых бутылок и иметь их в готовности, когда я прикажу начинать действовать. Слуги, видя твердое намерение наше защищаться, объявили, что они готовы делать все, что я прикажу. Но гребцы, числом сорок человек, решительно объявили, что, разбойники ли это или мандарины, им все равно, и если те пересилят, то во всяком случае заплатят головами, почему и не хотят драться, и действительно, собравшись кучею, легли под лавки. Я не упустил выругать их всеми бранными словами, которые я знал по-китайски, а между тем приготовился к защите и для начатия сражения взял длинное ружье, заряженное 14 малыми картечами, Во все сие время главный слуга мой, опасавшийся мандаринов больше, чем самого черта, удерживал меня за руку, прося не начинать стрелять; «ибо, говорил, если это мандарины, то они сами не начнут». Едва успел он кончить, как опередивший товарищей своих пират выстрелил по нас из фальконета, и пуля ударилась прямо близ меня в шест. Я отвечал из длинного ружья, засим из винтовки, а потом из других ружей, и хотя сначала видели мы, что у них на каждой стороне было 12 или 15 гребцов, однако ж мы так отделали их, что они не могли решиться на абордаж; и их отнесло под корму к нам; тогда они опять выстрелили по нас, а потом начали кидать камнями. Между тем приятель мой беспрерывно заряжал ружья, и, когда второй бот подъехал к нам близко и один разбойник бросил крюк, чтоб прицепиться, я выстрелил ему прямо в грудь из пистолета, и он упал, а вместе с тем отнесло и бот. Тогда я приказал своим слугам кидать в них бутылками, что они весьма исправно делали, а я между тем стрелял в них и, выстрелив раз десять, заставил и сей бот удалиться. Теперь оставалось нам разделываться с третьим и последним ботом, который прицепился к нам с противоположной стороны. Мой повар, который варил там рис на ужин слугам, увидев это, бросил на головы им кипящую воду, угли с огнем и горячий рис, чем привел их в немалое замешательство. Между тем я успел перенести батареи мои на ту сторону и начал по них стрелять, но они, несмотря на то, старались вскарабкаться на высокие стороны судна нашего. Тут гребцы наши, усмотрев, что нам остается разделываться только с одним ботом, явились со своими бамбуковыми тростями и копьями к нам на помощь, и вскоре, сделав еще пять или шесть выстрелов, мы одержали совершенную победу. Все сражение едва ли продолжалось более 20 минут, но оно было жаркое, и пальба не умолкала благодаря проворству и мужеству приятеля моего, который, хотя был еще и молодой человек и только в первый раз в огне, но показал хладнокровие и распорядительность, которые мне весьма понравились.

Мы после узнали, что боты сии принадлежали к известной Черной эскадре разбойников, находившейся под командою одной жестокой женщины, которая никогда не щадила пленных. Китайцы сказывали нам, что они слыхали от рыбаков, что мы многих убили и ранили. Действительно, нетрудно было попадать в них; ибо мы, во-первых, были гораздо выше их, а во-вторых, у них было много народа, от 30 до 40 человек в каждом боте. «Слава Богу, — сказал приятель мой, когда сражение кончилось, — никогда вперед не буду я смеяться над принимающими предосторожности, и конечно, если бы я сначала знал, что это пираты Черной эскадры, то я, может быть, не имел бы того присутствия духа и был бы худой вам помощник, а я точно до самого почти конца думал, что это мандарины, и потому ни разу не решился сам выстрелить по ним; но уже при конце, видя, как вы их отделали, я не мог удержаться, чтобы самому не выстрелить по ним хоть раз, и потому-то вы ждали ружья так долго, когда последний бот к нам прицепился!»

Как бы то ни было, но, во всяком случае, плохо бы мне было, если бы вместо китайских европейские пираты были в таком числе; ибо, хотя удалось бы нам убить половину из них, другая бы половина взяла нас.

Из всего сего читатели увидят, что китайцы храбростью хвалиться не могут, это не из числа их достоинств. Я мог бы рассказать еще много подобных происшествий, но и настоящих достаточно, чтоб показать храбрость и военное искусство китайцев.

Мне однажды случилось с восемью английскими матросами согнать 60 китайцев с палубы.

Не могу не упомянуть еще, что в бытность мою в Кантоне однажды ночью на улице напали на меня пять человек разбойников: двое из них имели сабли, а другие — палки бамбуковые, у меня же была только толстая и тяжелая суковатая палка. Вначале мне удалось сбить с ног одного из вооруженных саблею, так что тот уже не принимал участия в побоище; другой же после сего стоял уже в почтительном расстоянии, размахивая саблею, так что мне оставалось только обороняться от палочных ударов, кои по временам тяжко сыпались на меня; таким образом дошел я до ворот дома своего, и дворник мой выбежал ко мне на помощь, но они тотчас сбили его с ног, а я, пользуясь сим, ударил так сильно одного из них, что тот зашатался; прочие же все бросились бежать. Однако же одного главного поймали, и полиция строго его наказала. Ему надели на шею тяжелую деревянную доску с отверстием и ежедневно, в продолжение целого месяца, приводили к моей фактории с надписью его проступка. При сем нужным считаю заметить, что это был первый случай, что китайца наказали за оскорбление европейца.

Между разными случившимися во время пребывания моего в Кантоне происшествиями не могу пройти молчанием следующего, в коем я имел некоторое участие, и тем более, что по прошествии нескольких лет, когда мне случилось пристать к одному из Сандвичевых островов, первый встретившийся мне европеец был тот самый молодой человек, коему я имел счастье помочь в Кантоне, как то читатель увидит.

Один молодой человек, именем К-к, рожденный от зажиточных родителей в Нью-Йорке, был весьма ветреного и беспокойного нрава и, промотав значительную сумму денег, навлек на себя неудовольствие отца своего, который наконец отказался помогать ему или платить за его расточительность, чем привел его в крайнее затруднение. В сем положении он обратился к некоторым из своих родственников и знакомых, но, нашед там одно сожаление и холодный отказ, до того возненавидел образованный свет, что решился поселиться и кончить дни свои между дикими жителями одного из островов Тихого моря (Тихого океана. — В. М.). Тщетно долгое время искал он случая отплыть прямо в Южный океан; наконец посчастливилось ему встретиться с знакомым капитаном, отправлявшимся в Кантон и предложившим ему перевезти его туда, уверяя, что ему уже легко будет оттуда отправиться на острова Тихого океана. Воспользовавшись сим, он прибыл в Кантон и остановился в американском трактире, близ коего мой дом находился, так что его комнатка была почти против моих окон. Уже около месяца прошло с его приезда, и я заметил, что он задумчиво бродил без цели по улицам, имея вид человека, решающегося на какое-либо отчаянное дело; о сделанном мною на счет сего молодого человека замечания я не преминул сообщить хозяину трактира и просил его наблюдать за ним.

Возвращаясь однажды домой часу в 7-м вечера, я встретил бегущего опрометью ко мне мальчика из трактира и зовущего меня отчаянным голосом, говоря: «Ради Бога, поспешите подать нам помощь: остановившийся у нас иностранец, отравив себя, лежит замертво на полу». Не отвечая ему, я бросился к себе наверх в кабинет и, отыскав между запасом моих медикаментов сернокислый цинк, отвесил два приема оного: один в 20, а другой в 40 гранов, и с сим запасом поспешил в комнату иностранца. Здесь увидел я его без движения, лежащего на полу и, по-видимому, совершенно мертвого, но нашел, что в сердце еще было слабое биение. В то же время достал я горячей воды, распустил в ней 40 гранов цинка и старался влить раствор сей ему в горло. В сем успел я с немалым трудом, ибо нужно было разжать ему рот и привязать между зубами две серебряные большие ложки, дабы рот не мог затвориться. Потом, отыскав круглую палочку из китового уса и навертев на конец оной тряпочку, я с трудом втиснул оную, через горло его, в желудок; находя, что и сие не помогает, я влил ему и второй прием цинка и через несколько минут снова вложил китовый ус в желудок. Через четверть часа больной вздрогнул, и с ним начали делаться такие конвульсии, что едва четверо сильных людей могли его удержать; наконец, однако ж, в желудке сделалось движение и произошла сильная рвота, посредством коей он выбросил более двух унций опийной тинктуры, которую он прежде принял, чтоб окончить жизнь свою. Ужасные спазмы и конвульсии последовали за сим, и одни старания наши держать его и привязывать предохранили его от совершенного разбития себя. Мы не переставали поить его теплою водою, чем и остальной опий был извергнут; потом дал я ему теплого уксусу с водою, после чего он начал произносить слова. Голос его был слаб, а дыхание уподоблялось сильному храпению человека в глубоком сне.

Таким образом, превозмогши главное затруднение, я увидел, что он потерял все силы и его начала одолевать сонливость, которой если бы дозволить усилиться, то он никогда бы уже не проснулся; ибо известно, что людям, спасенным от опия, если дозволить уснуть, они сном сим оканчивают земное поприще. Для предупреждения сна давали ему пить уксус с водою ежеминутно, и я приказал двум человекам шатать и трясти его, коль скоро они заметят, что он засыпает. После трех- или четырехчасового шатания я дал ему проглотить чашку крепкого бульона и потом кусочек хлеба; через два часа силы начали возвращаться, и он мог уже пройтись по комнате. Потом уже я дозволил ему отдохнуть, приказав, однако же, слугам наблюдать, что коль скоро он начнет тяжело дышать или храпеть, тотчас его разбудить. Однако ж сон его был тих, и он утром проснулся совершенно здоровым, чувствуя только некоторую слабость.

Когда я пришел навестить его, он, задумавшись, сидел, но едва увидел меня, как бросился ко мне и, обняв мои колени, горько заплакал. Я поднял его, но он был так растроган, что только по прошествии нескольких минут мог начать говорить. «Чем могу изъявить мою признательность за труд ваш спасти жизнь, которая недостойна спасения!» Я ободрил его, прибавив, что, вероятно, он встретил в жизни жестокие несчастия, когда мог решиться на столь отчаянное дело, и что, без сомнения, он знал всю гнусность и беззаконие покушения на свою собственную жизнь. Он отвечал только: «Боже! Прости мое прегрешение». — «Будьте откровенны, — сказал я, — вы видите, что я друг, желающий вам добра, и если кошелек мой или совет могут быть вам полезны, то я готов, если узнаю только, каким образом могу вам служить; что могло побудить вас к тому ужасному поступку, как могли вы решиться предстать перед создателем вашим без его дозволения?» Он, проливая источник слез, упал на колени и, казалось, усердно молился и раскаивался в своем преступлении. «Теперь, — сказал он, — молитва успокоила меня, и я могу объявить вам, что, приехав сюда, я надеялся найти способ переехать на Сандвичевы острова, но вот уже более месяца живя здесь и истратив все деньги свои, вошел в долги и, не видя средств избавиться от беды, выпил опиуму, чтоб положить конец моим несчастиям». — «Молитесь только Богу, — сказал я, — и при вашей молодости с прилежанием и стараниями вы не пропадете».

На другой день, расплатившись с его трактирщиком, я доставил ему офицерское место на корабле, отправлявшемся в Манилу и на Сандвичевы острова. Он казался весьма довольным и благодарным и через несколько дней отправился по назначению, и я не встречался с ним до прибытия моего на Сандвичевы острова в 1820 году.

При сем случае, вероятно, читатели мои не сочтут излишним, если я расскажу им дальнейшие похождения сего молодого человека.

Когда первый восторг его от нашего неожиданного свидания прошел, я пригласил его в каюту к себе, представил жене моей и просил рассказать мне похождения свои со времени нашей разлуки в Кантоне; он с удовольствием согласился и сказал мне, что шкипер корабельный, коему я его поручил, был весьма добрый и к нему снисходительный человек и объяснил ему, в чем будет состоять его должность, обещав во всяком случае помогать ему. «Путешествие наше, — продолжал К-к, — было продолжительно, потому что мы останавливались в Маниле и на Гуаме, одном из Марианских островов, для торга и снабжения себя припасами. Шкипер был весьма доволен мною, но однообразная корабельная жизнь не нравилась мне, так что задолго еще до прибытия на Сандвичевы острова я решился оставить судно с тем, чтобы никогда более на оное не возвращаться, ибо, по внимательном рассмотрении своих собственных чувств, я открыл, что порядок и строгая дисциплина, коей всякий служащий на корабле необходимо подвергается и без коей нельзя с успехом управлять кораблем, соделывали меня несчастным, тем более что, привыкнув к вольной, беспорядочной жизни, я не мог, при всем желании, переносить корабельного порядка. Едва только мы прибыли к Сандвичевым островам, как я просил шкипера уволить меня от службы его; он сначала казался не только удивленным, но даже обиженным и спросил меня, разве я недоволен его обхождением; но когда я объявил, что я совершенно доволен и признателен за все его ко мне ласки и что я уже прежде решился поселиться на сих островах и провести там остаток дней своих, он казался совершенно удовлетворенным моим объяснением. К сему он прибавил, что если бы я перешел на другой корабль, то ему сие было бы неприятно; но поелику я решился там остаться, то он не только сему не противится, но, напротив того, представит меня королю сих островов, с коим он давно знаком и который весьма его любит: ибо, сказал он, сюда приезжает слишком много мошенников из Европы, и потому король без особой рекомендации затрудняется принимать; и действительно, рекомендациею шкипера приобрел я тотчас доверенность короля и благорасположение королевы и всей королевской фамилии. Через несколько месяцев после сего одна из принцесс королевского дома, двоюродная сестра короля, влюбилась в меня, и я, хотя с некоторым трудом, получил, наконец, по желанию королевы-матери и по настоянию короля, который меня весьма любит, руку сей принцессы и сделался князем страны сей. Теперь я управляю областью и получаю как от приданого принцессы, так и от платимого крестьянами моей области оброка, состоящего из свиней, рыбы, ямов, тарров [80] и других произведений страны значительный доход и, проводя независимую, хотя и дикую жизнь, считаю себя весьма счастливым, и при сем случае не могу не изъявить вам, какую я чувствую благодарность к вам за мое спасение в Кантоне; почту себя счастливым, если могу вам в чем-либо быть здесь полезным».

Я благодарил его за предложение, объявив ему, что считаю себя совершенно вознагражденным, видя его счастливым. На другой день привел он к нам жену свою принцессу. Она нам весьма понравилась: красива собою, прекрасного роста и хорошо сложена; жаль, что слишком смугла; имеет прекрасные блестящие глаза и ряд белейших зубов; нрава веселого и развязна. Я слышал потом от самого короля, что приятель мой был человек хороший, но весьма ленив и вел беспорядочную жизнь; без сомнения, жизнь его была уж слишком беспорядочна, если и самые дикари могли то заметить.

Из расспросов знакомца моего и других островитян узнал я, что некоторый род удельной системы правления господствует на сих островах. Крестьяне приписаны к земле, с которою и передаются, уступаются или перепродаются. Первоначально ли система сия существовала на сих отдаленных островах или введена была впоследствии испанцами, есть вопрос еще не разрешенный. Военная одежда их, некоторые обычаи и многие слова языка имеют разительное сходство с испанскими, которое до того простирается, что можно даже верить, что испанцы открыли острова сии задолго до того времени, когда оные сделались известными другим европейским мореплавателям; но что, как мы имеем примеры, от неверного означения широты и долготы островов, в то время от неисправности инструментов весьма естественного, острова сии были потеряны и забыты. Особенно в военном костюме их поражает сходство с римскою каскою и испанским плащом или римскою тогою.