Чтение онлайн

Алашанские князья. По смерти старого алашанского вана, последовавшей в 1877 году, его место занял старший сын Ария; средний, Сия, пожалован гуном, т. е. князем шестой степени; младший, по-прежнему, остался гыгеном. [569] Все эти три князя были воспитаны своим отцом на китайский лад, так что гораздо более походят на китайцев, нежели на монголов. Старший сын, нынешний ван Ала-шаня, по наружности толстый и косой; Сия роста среднего, также толстый и пухлый, словно из теста сделанный; гыген, наоборот, худощавый, слабого сложения и, несмотря на то что имеет уже лет под тридцать, выглядит совершенным мальчиком.

Ван правит Ала-шанем; братья ему помогают. Вернее, однако, что ни один из князей ничего не делает; жизнь ведут праздную и только часто ссорятся друг с другом. Впрочем, общая забота алашанских князей заключается в том, чтобы, правдой и неправдой, возможно больше вытянуть с своих подданных. Ради этого помимо податей в казну вана поступают различные сборы как деньгами, так и скотом; нередко князья прямо отнимают у монголов хороших верблюдов и лошадей, возвращая взамен плохих животных. Притом ван открыл значительный для себя источник дохода, раздавая за деньги своим подданным мелкие чины, которыми нередко украшаются даже пастухи и слуги княжеские. За малейшую вину эти новоиспеченные чиновники опять разжалываются; затем им вновь возвращается прежний чин, а ван получает новое приношение.

Оба других князя устраивают театральные представления, в которых участвуют сами, исполняя и женские роли; даже гыген не стыдится наряжаться женщиной и плясать перед своими верующими. В такой театр приглашаются жители Дынь-юань-ина, а также приезжие зажиточные монголы; каждый гость обязан сделать подарок деньгами, а за неимением их – продуктами или скотом.

Вообще все три алашанских князя – выжиги и проходимцы самой первой руки. Несмотря на сделанные нами им хорошие подарки, князья, и в особенности ван, не стыдились выпрашивать через своих приближенных подарить то то, то другое. Со своими подчиненными князья обращаются грубо, деспотично, притом постоянно прибегают к шпионству. Одним словом, в этот раз нашего пребывания в г. Дынь-юань-ине алашанские князья произвели на меня неприятное, отталкивающее впечатление. Прежде, восемь лет тому назад, они были еще юношами, хотя также испорченными. Теперь же, получив в свои руки власть, эти юноши преобразились в самодуров-деспотов, каковыми являются весьма многие азиатские правители.

Следование по Северному Ала-шаню. Девять суток, проведенных нами в Дынь-юань-ине, посвящены были снаряжению на дальнейшее следование в Ургу.

Путь предстоял неблизкий, более чем в тысячу верст и притом дикой срединой Гоби. По счастью, время наступало осеннее, наилучшее для переходов в пустыне. Во всяком случае необходимо было приобрести надежных животных, и мы, продав вану своих мулов, [570] наняли у того же вана 22 вьючных верблюда, [571] с платой по 12 лан за каждого до Урги. Уставшие лошади также были сбыты и заменены новыми; только три верблюда-ветерана, остаток зайсанского каравана, опять поплелись с нами.

Утром 2 сентября мы выступили из Дынь-юань-ина и на четвертом переходе ночевали возле соленого озера Джаратай-дабасу, отстоящего на сотню верст от алашанского города. Местность по пути была, как и прежде: волнистые площади солончаковой глины или сыпучие пески, местами поросшие саксаулом. В нынешнее лето в Северном Ала-шане вовсе не падало дождей; поэтому погибла и скудная травянистая растительность пустыни. Погода, несмотря на сентябрь, стояла теперь жаркая; [572] не холодно было и по ночам.

Джаратай-дабасу имеет около 50 верст в окружности и лежит на абсолютной высоте 3600 футов, [573] следовательно, представляет самое низкое место во всей исследованной части Ала-шаня. Превосходная осадочная соль залегает пластом от 2 до 6 футов толщиной; ее разработка производится в ничтожных размерах и составляет монополию алашанского князя. [574]

Северней Джаратай-дабасу местность становится, сколько кажется, еще бесплодней: всюду песок или соленая глина, а по ним саксаул, хармык, бударгана – и только. Ближе к горам Хан-ула мало даже и этих прелестей. Тем не менее, как здесь, так и ранее по Северному Ала-шаню нам нередко встречались стойбища монголов; их верблюды и бараны (другого скота нет) довольствуются лишь саксаулом и бударганой. Смотря на таких злосчастных кочевников, невольно думалось: где же нельзя жить человеку, если он может проводить весь век в подобной пустыне? Тем не менее, люди здесь живут и, быть может, чувствуют себя счастливыми.

Миновав колодец Боро-сончжи, возле которого, заблудившись, мы чуть было не погибли в июле 1873 года, [575] и ключ Хара-моритэ, где мы стояли десять суток в октябре 1871 года по случаю серьезной болезни тогдашнего моего спутника М. А. Пыльцова, мы пришли на озерко Куку-нор, которое лежало верст на пять в стороне от настоящего пути нашего, но куда я нарочно свернул, чтобы передневать возле воды и поохотиться. Так и вышло. На небольшом названном озерке, имеющем версты полторы в окружности и местами поросшем возле берега тростником, держались пролетные лебеди, гуси и множество уток. Охота наша была очень удачна; тем более, что усталым пролетным птицам некуда было улететь и они, после выстрелов, покружившись немного, снова возвращались на прежнее место.

Следуя затем от оз. Куку-нор мимо гор Хан-ула к северу, мы перешли широкую гряду невысоких гранитных холмов, которыми здесь расплывается хребет Хара-нарин-ула, окаймляющий долину левого берега Хуан-хэ на ее северном изгибе. Абсолютное поднятие местности прибавилось лишь на 400 футов, тогда как в средней части Хара-нарин-ула разница абсолютных высот долины Желтой реки и плато, лежащего по северную сторону названных гор, доходит до 2400 футов. [576]

Невдалеке за подъемом нам встретилась по пути кумирня Баян-тухум, в которой живет до трехсот лам. Отсюда мы должны были по заранее принятому решению итти все старым путем, оставить влево, т. е. к западу от себя, дорогу, по которой обыкновенно следуют из Урги в Тибет караваны халхаских богомольцев, равно как и направляются из Ала-шаня в Ургу караваны местных монголов. Последние ездят на поклонение ургинскому кутухте или иногда возят китайский рис из г. Нинг-ся. Проехать до Урги можно здесь и в экипаже, в особенности в двухколесной китайской телеге, конечно с большим или меньшим трудом. Мало того, в том же китайском экипаже можно пробраться и в Тибет, конечно помучившись немало в песках Ала-шаня и на болотах цайдамских.

Аймак уротов. Севернее Баян-тухума вскоре окончилась земля алашанская, и мы вступили в аймак монголов-уротов, вдавшийся здесь узким клином между Ала-шанем и Халхой. Зато к востоку названный аймак простирается далеко, до самой земли цахаров, гранича на юге с Ордосом и кукухотоскими тумытами, а на севере с Халхой и аймаком сунютов. В административном отношении описываемый аймак разделяется на шесть хошунов. [577]

Пройденный теперь нами западный, крайне бесплодный угол земли уротов замечателен тем, что здесь появляются в немалом количестве ильмовые деревья (Ulmus campestris), составляющие величайшую редкость в остальной Гоби. Растут эти ильмы по сухим руслам дождевых потоков, нередко в виде аллей, и достигают от 20 до 40 футов высоты при диаметре ствола от 11/2 до 2, изредка до 3 футов. Само по себе дерево корявое, невзрачное, но оно производит отрадное впечатление среди голой пустыни. Подростков ильмов нигде здесь нет, так как их поедает монгольский скот; поэтому со временем, когда старые деревья погибнут, на смену им нового поколения не явится.

Общий характер Средней Гоби. От пройденной нами южной границы аймака уротов, приблизительно с 41° северной широты и по нашему пути до 45° той же широты включительно, залегает средняя полоса Гоби, та полоса, которая по своему характеру значительно разнится и от песчаной пустыни Ала-шаня, и от северных соседних степей. Это пустыня щебневая или галечная, пожалуй, самая дикая и бесплодная во всей Гоби, в особенности если принять в расчет ее обширное протяжение к северо-востоку и к западу, где она, вероятно, сливается с пустынями Хамийской и Джунгарской. Преобладающей почвой является галька с примесью лёсса; нередки также солончаки и площади намытой во время ливней лёссовой глины; спорадически, но сравнительно изредка, встречаются сыпучие пески; безводие всюду крайнее, отчего флора, а вместе с ней и фауна весьма бедные. В поперечном направлении, нами пройденном, описываемая средина Гоби состояла из двух несколько различных частей, разделенных почти посредине хребтом Хурху. К югу от него залегает местность с меньшей (от 4100 до 3500 футов) абсолютной высотой, притом еще достаточно обильная сыпучими песками; северней же вышеназванных гор местность значительно повышается (от 3700 до 5300 футов абсолютной высоты), кое-где становится плодородней, и сыпучие пески почти исчезают. Но как там, так и здесь преобладают волнистые галечные равнины, по которым разбросаны, чаще, впрочем, в северной половине, небольшие хребтики и группы скалистых холмов из глинистого сланца и гнейса, реже из гранита, грюнштейна и песчаника.

Флора Средней Гоби, как выше упомянуто, крайне бедная. Из кустарников в южной половине нашего пути обилен был лишь саксаул по пескам, а в северной – врассыпную попадались кусты золотарника – Caragana pygmaea? [карликовая карагана]; там и здесь нередко встречался сильно колючий Convolvulus Gortschakowii [вьюнок Горчакова]; иногда, в южной части, попадались кустики дикого монгольского персика (Amygdalus mongolica n. sp.). По окраинам выжженных солнцем лёссовых площадей, на которых во время изредка случающихся в пустыне ливней образуются временные озера, росли: хармык, бударгана, Reaumuria songarica [реамюрия] и кое-где Calligonum mongolicum [джузгун монгольский]; из трав же – дырисун, полынь, лебеда, несколько видов сложноцветных и злаков. Представители двух последних семейств, а также дикий лук [многокорневой] – Allium polyrhizum в большем обилии являются на песчаном грунте в распадках холмов, севернее гор Хурху. Затем собственно галечная почва пустыни нередко совершенно оголена.