Чтение онлайн

Но тогда и я ему говорил безжалостно в лицо, как недостойно его поведение, и грозил самыми худшими последствиями. Я считался с его надменностью и поразительной беззаботностью в той мере, что сохранял известные рамки настойчивости. Если он становился слишком упрям, я отвлекал его к танцам, играм и веселью. И когда он дикими прыжками в качестве совершенного исполнителя канкана вызывал у публики восторг, пожиная бурю аплодисментов, я тоже подпевал льстивому крику его приближенных: «Великий, высокий государь!», и все опять приходило в порядок.

Но он снова все же возвращался к волновавшим его вопросам и выставлял иногда совсем бессмысленные и недостойные требования. Одно из них заключалось в следующем. При последнем нападении на станцию был замечен египтянин, который показался людям необычным. Он назывался Омаром. Будучи солдатом, он за всякие мелкие проступки был наказан. Теперь он служил писцом. Мамбанга настаивал на заключении с ним кровной дружбы. Напрасно я обращал его внимание на то, что это было недостойно его и что он, в качестве вождя, может идти на кровную дружбу лишь с Гауаш-эфенди. Он настаивал на своем, и я, наконец, послал на станцию, чтобы удовлетворить его желание. Этот пример показывал, что белый представлялся туземцу существом особым, высшим. Меня часто просили показать нагие ступни ног, на этот раз и Мамбанга пожелал этого, и я пошел ему навстречу настолько, что, к большому его удовольствию, позволил пощупать подошвы ног, поразительно мягкие, по его мнению.

Собственные хижины властителя лежали скрытыми в лесу, но примерно двадцать хижин его жен образовывали круг на очищенном месте у опушки леса. Здесь возвышалась галерея для собраний, а рядом происходили праздничные игры. Мамбанга исчезал уже при заходе солнца в своем лесном укрытии, а я еще долго оставался в галерее у огня, болтая с его подданными, и при этом узнал, что в его руках остались, в качестве добычи, маленький сын Абд-эль-Мина, рабыни, осел Абд’Аллы, ангареб с одеялами и подушками и многое другое. Однажды вечером пришли и жены Мамбанги и уселись у моего костра. С ними пришла и сестра вождя. Как она, так и другие говорили немного по-арабски, так как временно были рабынями нубийцев. У правителей мангбатту существует обычай оставлять при себе одну сестру. Она остается незамужней, держится все время вблизи брата и защищает его интересы. В этот вечер шутили и смеялись, женщины очень неловко курили папиросы, которые я им скручивал, но все время пугливо прислушивались, чтобы их не застиг строгий повелитель. И действительно, из темноты внезапно выступила длинная фигура Мамбанги, и он нанес своим широким трумбашем ближе всех сидевшей жене удар по плечу, правда, плашмя. В то же мгновение все жены исчезли, а Мамбанга последовал за ними. Осталась сидеть лишь сестра, сказавшая, что брат в этом отношении не имеет власти над ней. Я мысленно приготовился к сцене ревности и упрекам оскорбленного мужа, но когда Мамбанга вскоре возвратился, то сказал лишь, что рассердился на своих жен из-за того, что трижды посылал за едой и все же ничего не получил. Хотел ли он скрыть этим свою ревность или, быть может, страх перед моим возрастающим влиянием, я этого не знаю. Во всяком случае, мужчинам строго воспрещается говорить с женами их повелителя. Даже мне однажды сделал вождь полушутя упрек, когда я рискнул беседовать с его женами во время одного праздничного собрания. Я ему рассказал тогда о наших нравах и обычаях, как мы во время танца кружим чужих жен, идем рука об руку с ними и т. д. Все это я, к удовольствию людей, демонстрировал возможно пластичнее, и для этого строгий повелитель вынужден был предоставить в качестве объекта опыта свою руку.

Чтобы двинуть дело вперед, я предложил Мамбанге созвать большое собрание его подданных и союзников — абармбо. Поэтому 18 сентября ранним утром загремели сигнальные рога и барабаны и вскоре начали собираться отряды. Но полдень наступил прежде, чем подошли последние группы далеко живших абиссанга и абармбо. Владыка оставался невидим до полудня, потому что он приказал снова причесать и раскрасить себя. В обычные дни это иногда происходило в моем присутствии, причем он вытягивался на скамье, и много женщин с палочками из слоновой кости длиной с полфута, сменяясь, обрабатывали его курчавую голову.

За это время пришельцы собрали маленькие ветви и кустарник и соорудили себе лиственные заслоны от солнца, потому что такие навесы, защищавшие от солнца, как в засеке Мамбанги, здесь отсутствовали. Когда все собрались, из этих кустарниковых заслонов образовался широкий круг, и площадь, оживленная тысячами воинов, представляла собой пеструю, красочную картину. День прошел так, как я это уже описывал в сходных случаях, только здесь было больше длинных речей, чем праздничных шествий и военных игр. Бобели, отважный вождь абармбо и соперник Буру, тоже присутствовал. Это был длинный, худощавый человек со старым, морщинистым лицом и светлой кожей.

По желанию Мамбанги я получил первое слово. Для этого я вышел из беседки на открытое место и начал говорить. Произносимые мной фразы одну за другой тут же громко и ясно переводил Дембе-Дембе. Я описал, как всегда в таких собраниях, мое настоятельное стремление к миру и выгоды дружественного отношения к правительству. Затем я их призвал прямо, бесстрашно и миролюбиво прийти на станцию Гауаша, причем заверил, что прошлое никому не будет вменено в вину.

Уже к концу моей речи рядом со мной стал Мамбанга и затем начал говорить. Он нудно размазывал повесть о временах Мунзы и о том, как Мунза, подобно своим братьям и сородичам, пал в войне против донколанцев (донколанцы — излюбленное название для всех нубо-арабов) и «бахара» и как многие были убиты. При этом он без устали высказывал свой гнев и глубокую ненависть к вторгнувшимся. Одновременно он утверждал, что теперь тоже не хочет больше войны, но к Гауашу примкнул Буру и стал его рабом. Единственной положительной мыслью, которую он высказал, было требование, чтобы станция была перенесена в его область. Но все остальное выступление, очень длинное и пространное, состояло из пустых слов и фраз, предназначенных для того, чтобы заполнить время. Если же его речь, несмотря на это, приковала мое внимание, то в силу чрезвычайно комичного обстоятельства. Дело в том, что, когда он начал говорить, по площади запрыгал с ловкостью обезьяны какой-то «полицейский», приказавший хранить тишину, хотя и мышь не шевелилась, и стал время от времени, как попугай, повторять последние слова более длинных фраз речи, либо подкреплять возгласами высказывания сиятельного Демосфена. Одновременно вокруг повелителя непрерывно возились другие верноподданные и адъютанты. В более длинные паузы речи вступали, грохоча, сигнальные горны из слоновых клыков, удлиненных насадкой до 2,5 м, а также пронзительные скрежещущие звуки больших железных колоколов.

Затем говорили и другие вожди, в особенности Бобели, энергично отрицавший свою вину в войне и тоже утверждавший, что не хочет дальнейшей войны. За речами последовали военные игры, в которых принял участие сам Мамбанга, собственноручно бросив, под шумные одобрения своих подданных, несколько копий в воображаемого врага. Последующая инсценировка боя с ружьями была еще более эффектна и комична. Дело в том, что воины бессмысленно перекидывали ружья в руках и делали вид, что стреляют то правой, то левой рукой. И когда несколько ружей действительно выстрелило, то пара дюжин людей, стоявших поблизости, от страха попадали на землю, по-видимому, невольно вспомнив пули, с которыми они недавно познакомились на станции. Я невольно расхохотался, и Мамбанга немало разгневался на трусость своих людей. Так до вечера сменялись военные игры, танцы и речи. Затем последовало заключительное собрание вождей в лесной тьме близ хижины Мамбанги — на посвященном оракулу мапинге месте. Я тоже был привлечен к этому особому совещанию, но моя надежда, что теперь будет принято определенное решение, не оправдалась. Единствейное, на чем все сошлись, было не вести никакой новой войны и больше не нападать на станцию. Если бы они только выполнили это обещание, то и это было бы выигрышем, так как у Гауаша не хватало амуниции. Но я все же пытался уговорить людей пойти на станцию, в особенности сварливого Бобели.

В это время вернулся мой гонец от Гауаш-эфенди с известием, что тот хочет, вместо Омара, заключить кровную дружбу и для этой цели, как и я, выйдет на полдороги навстречу. Но негритянский князь не смог преодолеть своего недоверия, и из этого ничего не вышло. Я сердито добивался определенного ответа, так как хотел уехать. Мне уже надоело из-за него лишаться самых необходимых удобств и употреблять тамошнюю пищу, которую к тому же часто должен был выклянчивать. Мамбанга был смущен и пытался задержать меня, снова обещая, что затем вместе со мной пойдет на станцию. Но я хотел чего-то более определенного. Он должен был мне кусочками дерева показать, сколько дней мне придется еще ожидать его, и, когда он не мог решиться, я прервал переговоры и ушел. Тогда он спохватился и послал мне позже два кусочка дерева, но я сохранил уверенность, что по истечении двух дней он опять окажется вероломным.

Тринадцатого сентября ко мне пришло поразительное известие, что капитан Казати в лодке плывет от станции Али к Мамбанге. Он знал о моем пребывании у князя и поэтому искал меня там. Я немедленно сказал Мамбанге, чтобы Казати с носильщиками встретили на реке, и в скверном настроении остался ждать. Это был первый день в Африке, когда я не имел ничего курительного. Но табак был для меня необходим, потому что иногда заменял мне пищу или гасил появлявшееся чувство голода.

Лишь вечером надо мной сжалилась одна из жен Мамбанги и принесла мне несколько свежих листьев табака. Я немедленно высушил их над огнем и начал жадно втягивать в себя драгоценный дым, ожидая гостя у пылающего костра под навесом. Но он прибыл с Мамбангой лишь поздно ночью.

Капитан Казати — итальянец и долго служил у берсальеров {65} в Сицилии и Калабрии. По приглашению Джесси-паши, незадолго до отъезда его в Хартум, Казати прибыл в область Бахр-эль-Газаль и затем очень скоро отправился через область Роль в страну племени абака в Мангбатту. Таким образом, в качестве земляков-европейцев, товарищей по несчастью и образу мыслей, мы сердечнейшим образом приветствовали друг друга. Я очень скоро почувствовал его храбрость и простоту; он был чрезвычайно скромен, самоотвержен, справедлив и бесстрашен. Казати долго болел у абака и принимал в чрезмерных количествах хинин. Он оправился лишь в Мангбатту и теперь чувствовал себя совсем хорошо.

Мы сидели вместе, разговаривая до глубокой ночи, хотя мне пришлось сначала вновь привыкать к итальянскому языку, невольно перемежая его с арабским. При этом я узнал, что люди Мамбанги обокрали пришельца уже по дороге — пропало ожерелье у служанки Казати. Я немедленно поднял шум и не успокоился, покуда повелитель не доставил пропажу. Мне невольно вспомнился и Бондорф, потому что я увидел обоих сбежавших от него к Ндоруме юношей среди сопровождавших Казати лиц. Они примкнули к нему в области Бахр-эль-Газаль для путешествия в область Мангбатту. Он имел с собой и маленького, бойкого юношу-динка, как бы унаследованного от Джесси-паши. Этот маленький «векиль» (заместитель хозяина) и позже занимал привилегированное положение, а его хозяин относился к нему любовно, как к приемному сыну.