Чтение онлайн

Дальнейшим мирным переговорам очень препятствовали, как обычно, бесконечные сплетни и лживые слухи о враждебных намерениях Мамбанги. Так, абиссанга будто бы рассказали мангбалле, что Мамбанга вступил в кровную дружбу со мной только из расчета, чтобы мы его не боялись, но все же нападет на станцию, когда она будет плохо охраняться, а затем убежит через Бомоканди к Санге. Все эти слухи, естественно, находили среди черных солдат и арабов легковерных, тем более что полуарабы, находясь в плену своих суеверий, добавляли к ним и суеверия негров, мапинге и бенге. Они предполагали, что и я должен иметь средства для вопрошения судьбы, и обязательно хотели повидать мой «мапинге». Наши письма, равно как и бумаги с записями, либо печатная бумага, часто толкуются ими как вопросы судьбе или аппарат оракула.

Мамбанга не способствовал успокоению мыслей. Он, правда, посылал к Гауашу несколько раз гонцов с изъявлениями дружбы, но это были все те же люди, а не близкие ему лица, которых он обещал прислать; к тому же его требования часто были детскими и наивными, так что здесь могли лишь раздражать. Например, он попросил у Гауаша хорошую винтовку с амуницией, тогда как со своей стороны вовсе не собирался вернуть захваченные у арабов, правда, плохие винтовки, что обещал сделать. Все это подкрепляло недовольство и недоверие Гауаша, так что он сам опасался оставлять на ночь в станции гонцов Мамбанги и даже моего прежнего слугу Адатама, боясь, что они устроят пожар или украдут винтовки. И все же я через Адатама каждый раз настойчиво предостерегал князя.

Вскоре разнесся другой слух, что Мамбанга хочет, переправившись через Уэле, бежать на север к Малингде, а поэтому Мангбелле должен сторожить на реке. Прибыли и новые перебежчики, среди них и те азанде, которые раньше, при взятии Мбиттимы в плен арабами, бежали к Мамбанге. Они теперь вернулись к старому господину, к станции.

Приятнее подобных политических новостей были зоологические, которые я получал время от времени. Так, я в те времена получил новый вид цесарки, которого я еще не видел в тех краях. Ее красиво разрисованное оперение напоминало мне «коршунью цесарку» (Numida vulturina). Я уже и раньше видел ее великолепные черно-синие, крапчатые или белополосатые перья на шапочках негров. Дзумбе, наконец, принес мне парочку красивых птиц, ультрамариновое блестящее оперение которых подтверждало наличие этого вида цесарки, до сих пор известного лишь на восточноафриканском побережье и в Центральной Африке. Галстух из черных бархатистых перышек идет на шее от уха к уху и придает голове птицы то отдаленное сходство, на которое намекает название. Птица впоследствии попадалась мне лишь изредка, в частности во время моих поездок по Уэле, причем преимущественно на деревьях тенистых прибрежных лесов. Азанде называют ее тимбомбо, мангбатту — кинге.

У абармбо я получил и другое, еще мало известное и новое для областей Центральной Африки животное, а именно — один вид шерстокрылов (Galeopithecus). Мне приходилось прежде видеть несколько шкурок их. Шерстокрыл был размером с маленькую кошку и отличался летательной перепонкой, которая идет от шеи к передним и задним лапам и хвосту. Она служит ему парашютом, и с ее помощью шерстокрыл может парить от дерева к дереву. Кожа состоит из двух слоев, которые можно отделить друг от друга. Один переходит в кожу спины и верхней стороны хвоста и покрыт густым серым волосом, тогда как нижний сливается со средней линией кожи брюха, груди и нижней стороны хвоста. На краях она голая, а в средине живота одета светло-серым, беловатым волосом. Вся шкурка равномерно коричнево-серая, нежная и мягкая, как шелк. Это вообще самая благородная шкурка из всех попадавшихся мне когда-либо в Африке. Заслуживает внимания участок на нижней стороне, на передней части хвоста — узкое, длиной около 5 см место, безволосое, но защищенное как бы чешуей. Это мозоль, свидетельствующая о частом соприкосновении, этой части хвоста с деревом. Поэтому надо полагать, что хвост служит животному опорой при некоторых движениях. На пальцах сидят маленькие, сильно изогнутые когти. Глаза велики, имеют коричневый цвет. Трудно добыть это животное живым, с неповрежденной шкуркой. Дело в том, что шерстокрыл днем сидит в дуплах деревьев, выходит наружу только ночью и тогда издает жалобные крики, напоминающие похоронную песнь. Его убежище в дупле часто имеет верхнее и нижнее отверстие, что и используют туземцы для его поимки. Они закрывают верхнее отверстие корзинкой, а в нижнем зажигают огонь. Огонь, жар и дым выгоняют, наконец, животное в корзину, причем шкура и мех часто оказываются опаленными. У одного из моих живых экземпляров от этого отпало несколько когтей, что ему не помешало вести себя дико, свирепо и сильно укусить руку моего слуги своими острыми, длинными коричневатыми зубами.

Туземные названия шерстокрыла: у азанде — нгую, у амади — андупа, у мангбатту — намбума. За это время, благодаря моим слугам-юношам, обогатились коллекции насекомых и бабочек. Наконец, я использовал часть скучного периода бездействия для перерисовки начисто карты земли амади.

Четырнадцатого октября и последующие дни оживили жизнь станции неожиданным прибытием от амади Мазинде с его свитой азанде. С ним вернулись и отосланные туда гонцы, но посылки, которую я ожидал, они не принесли. Она еще не пришла к Мазинде, но за ней были посланы гонцы к Палембата. Во всяком случае Мазинде пришел не с пустыми руками, он принес Гауаш-эфенди три слоновых клыка, а кроме того, кур и пальмовое масло. Мой черный друг очень скоро завоевал расположение египтянина и его окружения своей живостью и разумом. Гауаш не мог не заметить влияния моего четырехмесячного пребывания у амади, потому что Мазинде старался теперь казаться верным другом правительства. Действительно, было прямо весело и при его картинном образе изложения часто просто комично слушать, как он на другой день на большом праздничном собрании абармбо старался в длинных речах объяснить их обязанности по отношению к «Хокума» (правительству). Я услышал слово в слово свои собственные предостережения, которые столь часто вдалбливал ему, но уже из его уст.

Добавим к этому, что в общем князья и вожди азанде, однажды подчинившись, в сравнении с другими народами стали лучшими и более верными вассалами, о чем в первую очередь свидетельствуют Макарака, а затем Земио и Саса. Я убежден, что Ндорума, сколь ни свеж его вассалитет, равно как и Бадинде, Япати, Мазинде и многие другие, при правильном управлении станут крепкой опорой правительства.

Мазинде прибыл с честолюбивым намерением достичь видного и прочного положения в земле амади, может быть, даже единовластия. Но непосредственной целью, однако, были принесенные им жалобы, в том числе на новые нападения южных вождей амади на область дружественных ему амангли. Далее, он надеялся с помощью Гауаша вернуть себе несколько дочерей и рабынь, похищенных у него при прежних набегах здешних племен абармбо. Наконец, его самым горячим желанием было получить на станции _.есколько солдат, чтобы подкрепить ими свое стремление к власти.

Но при обсуждении вопроса, можно ли это желание выполнить в соответствии с законом и правом, возник важный вопрос о границах области. Принадлежала ли страна амади округу, управляемому Эмин-беем, или к области Бахр-эль-Га-заль? Этот и в других местах еще не выясненный вопрос вел, однако, к непорядкам, вредным как для туземцев, так и для управлений. Лучшим примером этого являются амади. С одной стороны, Осман-Бедауи расположил там своих людей, которые не только требовали слоновую кость, но и выставляли личные требования и, прямо говоря, занимались грабежом. С другой стороны, от них не отставали в своеволиях и драгоманы Сасы, и теперь эту маленькую область должны были получить кровопийцы третьей категории.

При таких захватах областей неизбежно должны были происходить трения и ссоры между различными органами управления, еще считавшими области эксплуатации безграничными. Гауаш-эфенди, например, запретил Земио впредь высылать экспедиции через Уэле на юг. Но у него, вероятно, тоже не было разрешения распространять сферу своей власти на область амади, во всяком случае до тех пор, покуда управление Бахр-эль-Газаля имело там своих представителей. Вдобавок, среди управителей станций, как и среди более высоких чиновников правительства, существовало известное соперничество в стремлении получить возможно больше слоновой кости и расширить область ее добычи. За первое они награждались начальством и губернатором провинции, а увеличение области эксплуатации увеличивало их могущество и приносило тем самым личные выгоды. Что касается меня, то при других обстоятельствах я бы охотно поддержал и усилил вассальное господство Мазинде, так как это было бы выгодно для правительства. Но с правой точки зрения я не мог согласиться на то, чтобы Гауаш-эфенди действительно выполнил желание Мазинде и дал ему просимых базингов, сделал бы его зависимым от себя и тем разжег бы соперничество среди амади, к существующим бедам прибавив еще одно, не имея, собственно, возможности создать устойчивые и лучшие отношения.

Вождь амади Мбиттима тоже не хотел отстать от Мазинде и позднее тоже пришел на станцию, чтобы со своей стороны отстаивать государственные интересы своей земли перед Гауа-шем. И тут были приняты преждевременные решения, которые потом нельзя было выполнить. Ввиду этого я не умолчал о своем мнении, но не стал больше вмешиваться в дело.

Письмо от Багит-бея, содержавшее определенные известия, сделало, наконец, 22 октября все дальнейшие планы ненужными. Читатель знает Багит-бея в качестве мудира Макарака по моему первому путешествию. Джесси-паша лишил его этого поста, а теперь он был снова поставлен в Макарака Эмин-беем. Багит сообщал, что идет из области Хокуа (сына Уандо) вместе с Абд’Алла Абу-Седом, управителем из Римо, в Макарака с многочисленным отрядом и желает, чтобы к слиянию Кибали с Гаддой было направлено возможно большее количество лодок. Несомненно, что и Мамбанга был уже предупрежден своими шпионами о приближении врага, потому что мы вскоре услышали о его подготовке к бегству.

Известие о прибытии вспомогательных войск меня порадовало, поскольку я теперь, освобождаясь от всякой ответственности, мог снова возобновить свои путешествия, но в то же время меня угнетало то, что Мамбангу, после того как он не посчитался со всеми моими советами, теперь будут преследовать, и в конце концов он, может быть, погибнет. Естественно, что я охотно согнул бы упрямство ослепленного властелина мирным путем и предоставил бы Гауаш-эфенди удовлетворение получить винтовки обратно еще до прибытия Багит-бея. Теперь, когда Мамбанга находился в самом худшем положении, я хотел сделать последнюю попытку и, в согласии с Гауаш-эфенди, послал к нему гонцов. Они передали Мамбанге подарок от меня, указали на грозящую опасность и должны были настойчиво призвать прибыть на станцию и сдать винтовки. Я хотел даже — так я передавал — выйти на следующий день навстречу, но только он не должен больше медлить, потому что опасность очень близка. Но если он придет и сдаст винтовки, то Гауаш немедленно даст ему десять солдат и трубача, чтобы удержать двигающиеся с востока войска от всяких актов враждебности.

Следующие двадцать четыре часа прошли у нас в напряженном ожидании, потому что судьба Мамбанги зависела от его ответа. Ответ пришел 23 октября, но вместе с ним исчезла всякая надежда на мирный исход. Его ответ состоял из сплошных противоречий; единственное, что совершенно ясно звучало в нем, — это старая песня о недоверии и мания величия. Гауаш, так он отвечал, наверняка не готовит ему ничего хорошего, иначе он, вероятно, чаще присылал бы к нему гонцов. Но я, если в самом деле желаю ему добра, должен прийти к нему и у него остаться. Мое приглашение прийти, как тогда, близко к станции кажется ему ловушкой. Он сам бесстрашен, но окружающие боятся за его жизнь. Мне лично гонец еще добавил, что Мамбанга сам хочет войны и сказал, что будет еще целые годы воевать с турками, так как имеет еще много храбрецов и еще не призвал на помощь многих своих союзников.