Чтение онлайн

Пришла добродушная пухленькая русская тетенька в очках, проверила паспорта и удалилась.

В соседнем вагоне ехала пара азербайджанцев, муж и жена, причем женщина была в положении. Где-то в России у них украли чемодан с документами и деньгами. Остаться без документов в дороге, в другом государстве - хуже, чем без штанов. Без штанов, в принципе, можно доехать, а вот без паспорта - нет. В Дербенте их высадили для выяснения личности.

Я иду по коридору, навстречу мне проводник.

– Я тебе давал таможенную декларацию?

– Нет.

– На, возьми.

Ну, какая публика со мной ехала, я вам описал уже. Явно, Сорбонны не кончали, а про Оксфорд и не слышали. Некоторые и на родном-то писать не умеют из-за введения латиницы. А тут на русском. Все просят меня, как самого грамотного. У меня даже ручка с собой была. Заполнил для себя. Все, как есть написал, я же не контрабандист, чтоб юлить. Так и написал: пятьдесят долларов, три тысячи манатов, семьдесят рублей, даже сорок украинских копеек указал, которые затерялись где-то в одежде. Видите, какой я честный.

Ой, а что мои спутники делали! Я, значит, за них пишу декларацию, а они называют только ФИО, и страны въезда-выезда, и там, где валюта, везде велят ставить прочерки. Ставлю прочерки. Но подписываться даю им . Подписываются. Сидящая впереди тетка из Казахского района прячет баксы в исподнее.

Заходят таможенники, молодые дагестанцы.

Начинается такой шмон! Ой, блин. Как обыск в квартире у Ленина, если верить советским фильмам.

Подходят ко мне:

– Декларацию!

Я им протягиваю свою, а они кричат : - Почему только одну!

Я говорю: - Я за себя отвечаю только.

Дал им и другие.

Открыл им полку, они расстегнули сумку, щипнули пакет с бельем. Претензий нет.

– А чьи это пятьдесят долларов?
– спросил джигит, просматривая декларацию.

В голове мелькнула мысль, что лучше было бы спрятать, как сделали все умные люди.

– Мои, - признаюсь.

– А где разрешение на вывоз валюты?

– Какое разрешение? Я эти доллары в Баку купил, привез в Россию, но не потратил, везу обратно.

Таможенник скептически ухмыльнулся, но пошел дальше. Открыли ящик в полу вагона, порыскали там, и вытащили на свет божий кулек с орехами.

– Чьи орехи ?!
– громко спросил таможенник. Ответом ему было молчание.

– Чьи орехи, спрашиваю ?!
– повторил он вопрос.

Пассажиры вагона переглянулись, но права на владение куля с орехами никто не признал. Подключился и проводник, истошно заорав на весь вагон по-азербайджански:

– Чьи орехи здесь лежат?

Никто не ответил.

– Так, понятно. Орехи - ничьи, я их выгружаю.
– Таможенник поднял куль и направился к выходу.

– ...Это мои орехи, - тихо сказала женщина, сидящая рядом с люком.

– А чего вы молчите тогда?- возмущенно спросил дагестанец.

– Ну орехи они и орехи, чего здесь такого?

– Э, вы не понимаете. Орехи - вещь опасная. Достаточно один орех съесть вечером, чтобы утром не проснуться.

– А как вы определяете съедобность орехов?

– У нас есть специальные методы определения, съедобны орехи или нет.

Я догадался, что это за методы, и, видно, "лаборатория" расположена в том же Купе для отдыха..., но факта передачи взятки я не видел и признать не могу. Во всяком случае, куль добрался до Баку в целости и сохранности, как и его владелица.

Таможенники присели, еще раз пересмотрели декларации и направились прочь. Все успокоились. Поезд стоял еще минут десять, как вдруг в вагон ввалился жирный мент. Остановился около нашего купе. Рядом со мной сидел один помятый районский мужичок. Тихо сидел, трезвый, в туалет на остановке не ходил, в вагоне не курил, к женщинам не приставал, никого не трогал. Мент показал на него пальцем и говорит:

– Ты один едешь?

– Да.

– А эта женщина напротив тебя сидит - кем она тебе приходится?

– Никем, она сама по себе, я сам по себе.

– Давай 50 рублей!

– Нету у меня !

– Ала, давай !

– Ала, нету, да !

Мент постоял несколько секунд рядом с ним, выжидая, что у мужичка "заговорит совесть". Однако мужичок оказался на редкость бессовестным, не сделал ему уважения. Мент повернулся и, недовольный, ушел, не скрывая своей досады.

Причем дело было на российской территории, а весь разговор шел на азербайджанском языке. Кто этот мент, не понятно. Впрочем, азеры и в Дербенте живут.

В моем купе накопилось изрядно мусора, я решил его выкинуть в ящик, что стоит около туалета. А уборщица, оказывается, его почистила только что. Я только хотел отнести, как психопатка заорала: "Не кидай, сейчас санитарный контроль придет, с нас штраф сдерет. Спрячь мусор." Звали ее Дурна-ханум. Точно, подходящее имя.

Вскоре поезд тронулся, Дурна-ханум открыла туалет и выкинула весь мусор в окно. Мы ехали мимо дагестанских деревень, по мостам переезжали через несколько рукавов реки Самур. На мостах стояли орлы с автоматами. Как-никак и граница рядом, и вообще кавказский регион неспокойный.

Какая речка хорошая! Горная, неглубокая, со множеством островков, берега покрыты камешками и галькой. Слезть бы здесь, посидеть у реки, шашлык пожарить да пивком запить.

Где-то через час после Дербента поезд стал идти все медленнее и медленнее, и, наконец, подъехал к российско-азербайджанской границе. Постоял с полчаса на российской территории, но в вагон больше никто не заходил. На российском КПП стоит небольшой домик, в котором работают пограничники.

Наконец, медленно, скрипя тормозами, поезд пополз вперед. Пересекли натянутую колючую проволоку, которая прерывается только железнодорожным полотном. Встали. Погожий денек, светит солнышко, нет ни снега, ни пурги. И чего я решил уезжать отсюда! А, вот они, идут, те самые, из-за кого.

В вагон зашел мой старый знакомый - жирный пограничник. В руке даун держал еще и маленький, дамский, мобильник-ракушку, кажется Motorola. Такой мобильник стоит баксов пятьсот. Взял мой паспорт, открыл его своими обрубками, посмотрел на фото, поднял свои заплывшие жиром глаза на меня, с презрением посмотрел, сравнивая фото с оригиналом, отдал документ и пошел дальше. Облегченный вздох вырвался из моей груди.

Эх, будь моя воля, я бы его заставлял каждое утро бегать по двести километров - от Баку до Яламы, до самой границы. Или каждый день бы кормил его Гербалайфом, пока не стошнит. Лет через десять, может быть, принял бы человеческий облик, по крайней мере внешний.