Чтение онлайн

Оба они, выйдя во двор, долго молчали. Григорий Петрович начал первый:

— Отступаешь, большевистский атаман?

— А вы отколь знаете?

— Чего там — отколь? Вся станица гудом гудит! Вот–вот генерал Покровский здесь будет. Вам что? Сели на коней, да и умелись подальше, а отцам за вас головы в петли совать придется.

— Садитесь и вы на коней. Вместе отступать веселей будет.

— Ты мне шутки не шуткуй! Нам за вас, может, жизни решаться придется, а ты насмешки строишь, хаханьки тебе. Куда Маринку–то денешь?

Андрей поник головой:

— Не удумаю, батя, куда и деть. С собой взять боязно и здесь оставить нельзя…

— С собой, с собой! Ночью, слышь, восстание казаки хотят делать. Самим–то вам хоть бы живым вырваться.

— Ну, пока мой отряд в станице… восстания не будет! — задорно тряхнул головой Андрей.

Григорий Петрович исподлобья наблюдал за сыном:

— Марину–то, говорю, к ее деду на хутор отвезти надо.

Андрей посветлел:

— Вот и я думаю так, да кто повезет?

— Сам отвезу. В Уманскую за товарами поеду, ее под сено спрячу и отвезу. Так отступать решился?

— Сами видите — здесь не удержаться.

— Может, остались бы?

Андрей насторожился:

— Это, то есть, как?

— Да так. Куда поедете? Везде станицы на советскую власть подымаются. Выехал бы со своим отрядом генералу навстречу, вот прощение и заслужил бы, а то, глядишь, и в офицеры бы произвели.

Андрей ожег отца гневным взглядом:

— Это что же… вас Бут и Богомолов научили? Эх, батя, батя! Всю жизнь мы с вами на этих пауков работали. Ненавидеть их надо! Враги они заклятые наши, а вы к ним за советами бегаете, ровно дитя малое к матери.

Григорий Петрович насупился:

— Не такой я для тебя, Андрей, жизни желал…

— Ничего, батя, вернемся, мы жизнь эту по–своему заседлаем.

— Вернетесь? Эх, сынок, на погибель идешь! Против своих…

— Мои со мной идут.

Григорий Петрович направился к выходу:

— Нету власти моей тебя не пустить. Стар я стал, болен. Но и благословения родительского тебе не даю… А за Маринкой сам заеду… как только Василь с конями с Брюховецкой вернется.

После ухода отца Марина, чувствуя, что от нее что–то скрывают, тщетно старалась узнать от Андрея правду. Но тот отмалчивался.

… Прошла полная тревоги последняя ночь. Наутро жители станицы были разбужены далекими орудийными выстрелами. Андрей наскоро оделся и выбежал во двор.

Марина, выведя жеребца из конюшни, привязала его к дереву и старалась накинуть на него тяжелое завьюченное седло. Жеребец, перебирая ногами, злобно скалил зубы.

Андрей подошел сзади, обнял ее, взял у нее из рук седло. Быстро покончив с седловкой, он повернулся к Марине. Ее глаза были полны слез.

— Отступать будете? — чуть слышно спросила она, и ее побелевшие губы задрожали.

Андрей видел, какие она делает усилия, чтобы не разрыдаться. У него самого ком тяжелый стоял в горле. Он молча кивнул головой.

Марина схватила его за рукав:

— Возьми и меня! Не оставляй здесь… Ведь замучают они твою Маринку!

Она умоляюще потянулась к нему, обхватила его шею руками. Но Андрей уже овладел собой:

— Ты пойми, Марина: если я тебя возьму, то и все мои хлопцы захотят забрать семьи. А ведь с обозом нам никак не пробиться, и весь наш отряд порубят…

С нежностью гладил он ее густые волосы:

— Ничего, Маринка! Мы вернемся… Скоро вернемся, а пока батько отвезет тебя к деду на хутор.

Марина, наконец, оторвалась от Андрея.

Езжай! Тебя, должно, ждут, а я… — она тщетно попыталась улыбнуться, — я тебя в дорогу готовить буду…

Из хаты в хату, из хутора в хутор, извиваясь ядовитыми змеями, поползли слухи: «большевики уходят… Забранное у населения оружие и станичную казну с собой увозят…»

Опять собираются в кучки возле стариков казаки. И опять посредине групп оживленно жестикулирует рыжий Волобуй, мягко воркует Сушенко и слышится хриплый бас Семена Лукича…

Ночью, когда остророгий месяц тайком крался между гребнями облаков, отряд Максима Сизона, разместившийся на полусотне подвод, медленно переезжал греблю, направляясь на Брюховецкий шлях.

Впереди мягко катились по пыльной дороге три тачанки. В первой из них в лохматой бурке сидел Сергеев рядом с Максимом. Между ними притаился выкрашенный в зеленую краску тупорылый пулемет. С боков и впереди отряда скакали дозорные.

Андрей, дав один взвод для охранения, ехал с сотней сзади.

Отъехав версты две от скрывшейся в темноте станицы, он обернулся назад, потом положил руку на гриву идущей рядом кобылы Колонка и с горечью в голосе проговорил:

— Эх, Игнат! Довелось нам ночью, как ворам, от родных куреней бежать…

Колонок, насупясь, молчал.

Всю ночь отряд настороженно двигался по Брюховецкому шляху. Утром, когда первые подводы втянулись в станичные улицы, Андрей, отозвав дозоры, повернулся в седле.

Сзади него, сутулясь, на высоком сером коне ехал командир первого взвода Лука Чеснок.

— Сотня! — Казаки, выравнивая поводья, насторожились. — Стройся по–о–о шести!

Чеснок, осаживая коня, очутился между двумя первыми звеньями. Сдвинув на лоб кубанку и откидываясь в седле, он запел:

Не так слава, не так слава.

Як той поговир,

Що зайиздив казак з Сичи

До вдови у двир.

Три сотни голосов подхватили:

Вечеряли у свитлици,

Мед–вино пили,

И в кимиати на кровати

Спочивать лягли…

… Днем командир 1-го Интернационального полка хорунжий Ольшанский собрал митинг. На митинге постановили влить отряд Максима Сизона в пехотный полк. Помощником командира полка выбрали Сизона. Ночевали в Брюховецкой. Утром Андрей и Иван Дергач прощались со своими товарищами.

К Андрею подошел Ольшанский:

— Товарищ Семенной, может, останешься с нами?

Андрей удивленно посмотрел на Ольшанского:

— А что мне делать у вас? Конная разведка у тебя есть. Нет, я лучше на Екатеринодар двину, — может, к какой–нибудь конной части пристану.

Сергеев положил на плечо Андрею руку и проговорил взволнованно:

— Ступай, Андрей! Да помни, что ты мне обещал.

Андрей посмотрел ему в глаза:

— Я, товарищ Сергеев, вступил на широкий ленинский шлях и пойду по нем до конца. На кривые тропки меня никому не столкнуть…