Путями Великого Россиянина
Шрифт:
Поэтому в ней множество отступлений от основного сюжета, рассказывающих о событиях и явлениях, как будто не имеющих прямого касательства к войне Светослава Хоробрее с Великой Хазари- ей. Но это отнюдь нет поэтическая вольность автора. Без его многочисленных отступлений, объединённых, на первый взгляд, лишь личностью самого рассказчика и везде одинаковой восьмирядной формой стиха, которую римляне в поэзии и музыке называли октавой, ибо так («oktava» – «восьмая») расслышали древнеслов'янс- кое слово «осьмава», означавшее полный спектр солнечного света, определяющего гармонию на Земле во всём сущем [8] , мы не смогли бы понять всей той грозной опасности для Руси, которая исходила от, казалось, уже агонизировавшего и слабого по сравнению с могущественной Киевской Русью Хазарского каганата. Как и любая «языческая» накаменная надпись слов'ян, «Песнь о побиении иудейской Хазарии Светославом Хоробре», кроме события, которому она посвящена, раскрывает также мировоззрение руссов, у которых не бытие определяло сознание, а наоборот, сознание – бытие, то есть у них была не коммерческая основа жизни, принесённая хазарам из Персии иудеями вместе с их идеологией, что и послужило главной причиной гибели Хазарского каганата, а нравственная, когда весь уклад жизни определялся, исходя из моральных норм и понятий. Поэтому последняя война с хазарами, которая в нашей летописи, писанной христианами, по понятной причине упоминается лишь как бы мимоходом, в действительности была продиктована мотивами серьёзными и носила характер прежде всего идеологический.
8
Когда я учился в горном техникуме, преподаватель физики для лучшего запоминания цветов радуги советовал нам запомнить поговорку «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Семь слов поговорки составлены по начальным буквам названий семи цветов радуги: красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, феолетовый. Но здесь отсутствует главный цвет солнечного спектра, вроде невидимый, но несущий в себе основную энергетическую нагрузку, – белый, как из русской азбуки в послереволюционную реформу нашей письменности изъяли «Ять», в противоположность «Аз» – «Я» духовному, означавшему «Я» телесное. Убрали всего лишь одну букву, как бы лишнюю, и тем самым доразрушили философский смысл, изначально заложенный как в общий лад русской дохристианской азбуки, так и в каждую её отдельную букву. Болгарский просветитель Кирилл, изменивший «языческую» форму словенских букв, как того требовала его христианская философия, всё же кое-что посчитал здравым и в логике «язычников» и сложившийся в течение долгих веков лад реформировал, но основу основ его, тем не менее, не разрушил. Это сделали наши реформаторы. Пропали не только «Ять», но и «Аз», ибо просто «А» ничего философского в себе не содержит. Таким образом исчезла из азбуки не только разница между духовным и вещественным, но и всё её духовное первоназначение. О философском же содержании русской азбуки ныне ни в школах, ни на филологическом факультете в университетах и не заикаются. Зато многозначное по смыслу существительное «бысть» наши учёные-филологи толкуют теперь как заурядный глагол «быть». А некая Луиза Сотни- кова, возмечтавшая, наверное, о славе Герострата, проповедует даже, что в ряду русской азбуки якобы для полной её гармонии над «Аз» необходимо ставить «Т» – тот самый иудейский знак обречённости «ТАУ», не объясняя, конечно, его значения.
Светослав Хоробре отчётливо сознавал, что, навязав хазарам противоестественное им мировоззрение и тем взорвав их государство изнутри, иудеи затем неминуемо начнут идеологический похоД на соседнюю Русь, где пока им удалось создать свою небольшую колонию только в Любече.
Вот для упреждения этого похода без бряцания оружием он и двинул на остатки Великой Хазарии свою рать оружную. И потому не поддавался на уговоры своей матери великой княгини Ольги принять христианство, ибо не усматривал, как можно понять из поэмы Славомысла, существенной разницы между иудаизмом и неоиудаизмом, то есть Греко-римским христианством.
Его монолог с матерью, когда она вернулась из Цареграда, где приняла христианство, в свободном, но верном по смыслу и с теми же доводами, какими пользовался Славомысл, переложении на современный русский язык звучит примерно так.
– Ты, братьев во Христе-совестливце, сребролюбцем проданном, нашедшая, забыла, что для руса праотцовско пепелище?
– Но изменить Отечеству тебя я не зову, оскверненью пепла дедов не учу, опомнись, сын, не клевещи!
– Меня ты, Ольга Мудрая, с греками сравняла.
Народ наш видел их немало, его десница в битвах грека тоже познала.
Не потому ль они, на русов рукоять меча взмолясь, на златоверхий храм её подняли?
Но римляне, суть креста слов`ян постигнув глубже, раньше их смертников на перекрестье распинали.
Не клеветать, Ольга Мудрая, опомниться меня ты призываешь?
Иль я хмельной теперь, иль честью пренебрёг я, что взываешь?
Иль сама ты грекам отдалась, их песней хитроумной восхитясь эллиновым потомкам льстящей?
Песня знатна, корысть волка, гордыню лиса,
Трои кровь упоенную,
воспели, будто страсть, воям бесстрашным взоры помутившую, к женщине падшей.
Бесчестье и разбой, алчбу к роскошествам и злату неусытную свою
воспели, будто доблестных мужей сердца гневом воспылали мстящим.
И всё же грек для иудея – скот и я, великий русов князь, во мнении иудея к скотам принадлежу.
Зачем же ты заветы иудеев, Ветхий и Новый, старый продолжающий, мне вкупе подала?
Чтоб я пучину зла, Неизреченным богом иудеев сотворенную, изведал,
иль чтобы я, добро своё оставив, их зло, мне чуждое, принял,
как римляне безумные, погибели империи своей искавшие,
да легковерные хазары, в пучине той сконавшие?
Иль в Цареграде ты народ наш и меня рабами грекам с иудеями уж продала?
Скажи, открой мне правду, ты на реке перевозчицей была, тебя я не казню.
Помню я и то, что матерью приходишься ты мне, на мать руки не наложу.
Трепет неуместен твой, в жизни и её кончине, тебе назначенных, ты вольна.
Отцу и матери своей, неверным иль продажным,
ты ведаешь, русич – не судья...
Потом летопись сухо сообщает: «В ГОД 6475 [967]. Двинулся Святослав на Дунай на Болгар, и в битве одолел Святослав Болгар. И взял он восемьдесят городов по Дунаю, и сел, князюя тут в [городе] Переяславце, [и] беря дань с греков».
Академик Б. А. Рыбаков в своей книге «Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв.» (М., 1982) на стр. 380 комментирует это так:
«Очевидно, летописные свидетельства о битвах Святослава с болгарами в 967 г. относятся не к болгарскому царству Петра, не к Болгарии вообще, а к отдельным феодальным владетелям вроде тех, чьи дочери стали заложницами цесаря. К ним должны быть отнесены и владетели Переяславца на Дунае, враждебные Святославу. Здесь, на месте старого дворца хана Омортага (середина IX в.), могли сохраниться контингенты тюрко-болгарского всадничества, несколько обособленного от остального населения.
В свете данных о сторонниках Византии в среде болгарской знати мы должны крайне осторожно отнестись к преднамеренным высказываниям греческих хронистов о войне русских против болгар. Если результатом нижнедунайских военных действий Святослава была контрибуция, наложенная на Византию (летопись), то из этого становится ясным – кто именно был настоящим противником».
Пока всё в полном согласии с тем, что сообщает нам также Славомысл, который хотя и был пристрастным «язычником», как составитель «Повести временных лет» игумен Свято-Михайловского Выдубецкого монастыря Сильвестр – пристрастным христианином, но всё же лучше нас знали истинное положение дел в ту историческую обстановку, о какой писали, уже потому, что во времени она не так была отдалена от них, как от нас. При всех своих пристрастиях и различных подходах к изложению тех или иных событий, они так или иначе не могли, будучи людьми, несомненно, искренними – мера Искренности у каждого, разумеется, своя, – не зафиксировать каждый свою, но правду. При внимательном сопоставлении двух отечественных первоисточников мы и находим более-менее приближающееся к достоверности искомое.
Почему наша летопись говорит, что Светослав воевал якобы против болгар? Потому, очевидно, что летописец-христианин симпатизировал христианской же Византии, где сидел его святейший патриарх, а те, византийцы, в свою очередь, ещё в XII веке, как известно, когда по повелению Владимира Мономаха трудился над «Повестью временных лет» игумен Сильвестр, относились к болгарам не лучше, чем средневековые испанцы к еврейским марранам, то есть считали болгар двоеверцами, причём больше язычниками, чем христианами. Так думал, вероятно, и Сильвестр. Но вызванные чувствами христианина соображения, поскольку он был, повторяю, человеком по-своему искренним, смешались под его пером с объективной информацией: воевал против болгар, а контрибуцию в итоге наложил на греков!
От Славомысла же мы узнаём, что подозрения Сильвестра относительности твёрдости болгар в христианстве были не лишены оснований. Болгарский царь Пётр не только заключил со Светославом военный союз против Византии, но и сам предложил великому князю русов, чтобы Болгария вошла составной частью в Русь под общим верховенством Светослава и, поскольку Светослав по каким-то мотивам согласия сразу не дал, завещал это своему сыну и наследнику Борису. Престарелый Пётр понимал, что против Византии самой Болгарии не устоять. А та давно уже стремилась превратить Болгарию в одну из своих провинций, подчинив её себе в первую очередь через патриарха цареградского, как оно и произошло потом после гибели Светослава, в котором Византия видела своего самого могущественного и бескомпромиссного – даже мать не сумела склонить его к христианству! – врага. И, если бы византийцам руками печенегов не удалось от него, тридцатилетнего, избавиться, весь наш славянский мир наверняка получил бы совершенно иное развитие. Какое – гадать было бы легкомысленно. Но если учесть, что уже в XYI веке до н.э. наши пращуры в высокой степени владели письменным словом, принять во внимание такой же уровень их знаний в самых разных областях и посмотреть затем на современную Японию, отворившую к себе дверь только в середине минувшего века, поразмышлять о многом можно.
Уничтожив недружественный Хазарский каганат и исходившую от него опасность на востоке, потом найдя полное взаимопонимание с болгарами, чехами и уграми, дальновидный стратег Светослав решил создать на юго-западе для обороны от хищной Византии и её влияния на славян твердыню в устье Дуная на Острове Русов – в Переяславце, куда намеревался перенести из Киева свою главную резиденцию, что опять-таки подтверждает летопись, хотя по сравнению со Славомыслом чересчур упрощённо, но всё же:
«Не любо мне, – сказал Светослав матери, – жить в Киеве. Хочу жить в Переяславце на Дунае, ИБО ТО ЕСТЬ СЕРЕДИНА ЗЕМЛИ МОЕЙ (подчёркнуто мною, задержите своё внимание на этих словах, мы их ещё вспомним.– А. И.). Ведь там все добра сходятся: из Греков – паволоки, золото, вино и овощи разные, а из чехов и из угров – серебро и лошади, из Руси ж – меха и воск, и мёд, и челядь».