Чтение онлайн

Вот почему Ньютон мыслил идеалистически. Впрочем, как отчасти и Галилей. Предлагая свой принцип относительности, абсолютным пространство он не называл, но время подразумевал абсолютное, а зависимости массы небесных тел от скорости их движения не касался.

Маклай понимал, что недостающую нам единицу четвёртого измерения должна дать качественно новая, то есть принципиально отличная от Евклидовой геометрия, и мы видим в его записной книжке попытку возвести в четвёртую степень куб, построить, иначе говоря, некий четвероквадрат. В результате, производя математические действия от простейшего к более сложным, он получил умозрительную фигуру, имеющую 16 вершин, 32 ребра, 24 грани и ограниченную 8 кубами. Но все эти расчёты перечёркнуты, ибо, будь подобная неуклюжая фигура целесообразной, она имела бы свой аналог в Природе. Последняя же свою самую совершенную фигуру создала в виде октаэдра, имеющего 12 рёбер (по числу знаков Зодиака), 8 треугольных граней (7 постоянно воздействующих на Землю планет и отдающая свои эманации Луне восьмая Земля) и 6 вершин (по числу переходов Солнца в полосах Зодиака), у каждой из которых сходятся по 4 ребра, что опять-таки совершенно согласно с Природой: число знаков Зодиака составляет три равновеликие группы, в каждой из которых объединены дополняющие друг друга по своим функциям созвездия: подвижные – Овен, Телец, Близнецы, Рак; постоянные-Лев, Дева, Весы, Скорпион; общие – Стрелец, Козерог, Водолей,. Рыбы. Расстояние между каждой из них составляет 30°: 12 умноженное на 30 даёт 360, то есть сферу или круг – вторую самую совершенную фигуру, созданную Природой.

По числу градусов круг и октаэдр полностью совпадают. Кроме того, у октаэдра, представляющего собой как бы две соединённые основаниями пирамиды, два, как оно и есть в Природе, энергетических центра: космический и земной.

Если каждую из двух составляющих октаэдр пирамид разделить по высоте на три равные части, их энергетические центры мы найдём, в ту и другую сторону идя от основания, на стыках второй и третьей части, что соответствует также месту расположения так называемого солнечного сплетения в нашем теле.

Следовательно, построить третью, более совершенную, чем октаэдр и сфера или круг, геометрическую фигуру невозможно. Значит, необходимой нам четвёртой единицей измерения является само релятивное (относительное) время – пространство, разделять которые по отдельности, чтобы не впасть в очередную ошибку, нельзя. Формулу же их измерения нужно искать в законах движения небесных тел, то есть в электродинамике, поскольку масса небесного тела зависит от скорости его движения, установив при этом, почему движение Меркурия в Солнечной системе словно бы аномально – эта планета движется быстрее всех других.

Здесь же, в этой записной книжке Маклая, мы находим ещё ряд прелюбопытных заметок, которые нужно расшифровывать так же, как и предыдущие, поскольку в них больше значков, чем слов.

Юный мыслитель задаёт себе вопрос: луч света непрерывен или квантовый, то есть состоящий из отдельных фотонов? И после «ф» уверенно ставит знак восклицания. Лучи же света не что иное, как потоки энергии, а энергия материальна. Следовательно, кажущаяся нам непрерывной материя тоже дискретна, то есть состоит из отдельных частиц, но атомы, о которых говорили древние, не могут быть неделимы. Иначе не существовало бы эманаций Земли, интенсивность которых, особенно уранита и радия, возрастает в периоды наивысшей солнечной активности настолько, что это заметно по изменениям спектра Луны. Между тем, законы сохранения вещества продолжают действовать для всех видов материи одинаково. Значит, атомы того же уранита, излучая какую-то из своих частиц, взамен принимают другую.

Дальнейшие размышления приводят Маклая к выводу, что внутреннее строение атома должно соответствовать общим законам построения Вселенной, в частности Солнечной системы, ибо мир един и всякая его часть повторяет в себе общие принципы. И единственным различием между структурой живой и неживой материи является то, что неживая материя ни при каких условиях не способна создать пятигранный кристалл.

Различие в своём роде действительно единственное, но достаточное для того, чтобы человек утешился. Оно свидетельствует о том, что ничто, созданное живым разумом, как бы оно ни казалось совершенным, никогда не превзойдёт сам этот разум, как мы, люди, никогда не превзойдём разум Космоса, ибо всеми своими совершенствами, в свою очередь, обязаны ему. Но, утешившись одним, огорчаться другим, было бы не в пользу гомо сапиенс.

Интересно, однако, сознавал ли Маклай, что, задумавшись над отрывком из книги Галилео Галилея, он, возможно, в один присест предвосхитил целый ряд величайших открытий, венчающих цивилизацию XX века? Откровенно говоря, безраздельно любя Маклая, я с радостью ответил бы на этот вопрос утвердительно, но поведение самого Маклая, главное назначение его жизни, предусматривавшее иные цели, и состояние науки в то время принуждают сомневаться.

Заканчивался 1864 год. Глобальный кризис в теоретической физике, механике и математике, который со всей очевидностью проявится лишь в самом конце XIX века, только назревал. Собственно, о нём пока не думали, и, будь Маклай даже физиком, он, обладая здравым умом, наверняка поступил бы, как Майкл Фарадей, который в 1832 году пришёл к выводу, что магнитные воздействия и электрическая индукция должны распространяться в пространстве с конечной, то есть поддающейся измерениям скоростью в виде волн, изложил своё открытие как послание грядущим поколениям физиков и направил его в Королевское общество в запечатанном конверте с надписью «Новые воззрения, подлежащие хранению в архивах Королевского общества», на который обратили внимание и открыли его через 106 лет, когда эти «Новые воззрения» оказались чрезвычайно актуальными. Современники же Фарадея его бы не поняли, а то и приняли бы его открытие как идею сумасшедшего.

Маклай не считал себя ни физиком, ни математиком, ни механиком. Ему важно было разобраться в существе возникших перед ним проблем по другим причинам. И, рождённый гением, он гениально их для себя решил. Да, но... Человек начертал свои раздумья, значит, пусть интуитивно, однако всё же предполагал, что они понадобятся ещё кому-то.

И сейчас мы увидим, как, казалось бы, второстепенные для одного гения познания переходят в нужное время к другому гению, для которого они являются смыслом его жизни.

Вот дневник французского доктора истории Габриэля Моно – зятя Александра Герцена и близкого друга Маклая, которого тот, как и многие его друзья в Европе, называл Николя. Обозначенный в дневнике инициалами А. П. – Анри Пуанкаре, начавший в 1881 году преподавать в Сорбонне математическую физику молодой учёный, будущий создатель теории относительности, в том числе специальной, и автор не менее гениальных работ в области философии науки, которые по широте охвата проблем и глубине мыслей можно сравнить разве что с аналогичными трудами академика В. И. Вернадского. За инициалами Э. Б. скрывается Эмиль Бутру – муж родной сестры Пуанкаре, с которым последний поддерживал трогательные родственные отношения, но в то же время был самым беспощадным его критиком, поскольку Эмиль Бутру как один из видных французских философов выступал в своих научных трудах с неприемлемых для Пуанкаре позиций идеализма.

Итак, дневниковая запись Габриэля Моно от 30 декабря 1882 года:

«Николя под впечатлением своей вчерашней встречи с Тургеневым рассказал много интересного. Он находит этого старого русского друга Флобера одним из самых проницательных писателей нашего века. По его словам, Тургенев обладает даром, позволяющим ему в зародыше какого-либо важного явления в общественной жизни увидеть его дальнейшее развитие и правильно определить ему место в истории. Рекомендует с этой точки зрения перечитать роман «Отцы и дети», который мне показался скучным.

К обеду явились А. П. и Э. Б., некстати для меня, но после того, как А. П. посетовал, что не может найти в Париже какого-то физического прибора, у Николя он вызвал неподдельный интерес. Не подозревал, что мой экзотический друг может найти тему для увлекательной беседы с этим скептиком. Разумеется, А. П. был сдержан, но, похоже, совершенно очарован. Николя отрицал и, насколько я могу судить, довольно обстоятельно, абсолютные время и пространство, утверждая также, что принятая у Ньютона за постоянную масса небесных тел меняется в зависимости от скорости их движения или просто зависит от скорости движения, боюсь выразиться неточно. По первым двум пунктам и третьему он находит формулировки Ньютона о законе всемирного тяготения неверной. Э. Б. по своему обыкновению готов был перейти на повышенные тона и таким образом захватить инициативу в беседе, но агрессивный прыжок А. П. решительно пресёк. Надо было видеть буравчики его маленьких карих глаз. Он ими словно высверливал из Николя одну дерзкую идею за другой, ещё более дерзкую. О степени их неординарности сужу по тому, как кипел Э. Б. Мнение Николя о том, что формулу измерения четырёхмерного пространства надо искать в законах электродинамики, его всё-таки взорвало до неприличия. Чтобы остановить поток слишком эмоциональных возражений, А. П. был вынужден употребить несколько резких слов. Как я понял, смешение электродинамики с пространством и его измерением для философии Э. Б. – ка- кая-то жуткая ересь, и вообще всё ересь: неабсолюты пространства и времени, сравнение строения атома с Солнечной системой, кванты световой энергии и т.д. Но если А. П., наэлектризовав пух на ушных раковинах, ловил ими каждое картавое слово Николя и с плохо скрытым негодованием двигал желваками в ответ на реплики Э. Б., можно с уверенностью сказать, что во всём этом Николя что-то смыслит изрядно...»

Пройдёт пять лет после этой встречи, и в 1887 году Анри Пуанкаре опубликует одну из первых своих фундаментальных научных работ «Об основных гипотезах геометрии», в которой чётко укажет, что выбор геометрии для измерения движения тел в пространстве должен соответствовать, как и мыслил Маклай, самому их реальному движению в относительном пространстве. Такую геометрию, снова как предвидел Маклай, на основе преобразований в электродинамике создаст позже голландский физик и математик Хендрик Антон Лоренц, который в апреле 1904 года откроет также закон неограниченного возрастания массы электронов при приближении их скорости к скорости света, то есть то, что сорок лет назад увидел Маклай на простом примере выпущенной из лука сравнительно лёгкой стрелы, пробивающей прочную доску.