Чтение онлайн

Дальше по сравнению с «блестящей студенткой Цюрихского университета Розой Люксембург», чья речь «острая, как бритва, и блестящая, как серебро», и после «похожего на Авраама» (библейского праотца) «старика Грейлиха» (к тому времени, когда писался очерк, крайне правого оппортуниста) Плеханов при всей своей аристократичности, всеевропейской известности и прекрасных ораторских способностях выглядит, конечно, никчёмным.

И вот на стр.121 главная причина разрыва с ним:

«После отпадения Плеханова от революции, то есть уклонения его в «социал- патриотизм, я с ним ни разу не встречался».

Видимо, здесь по аналогии с Ф. Ницше, который изобрёл термин «социал-элитаризм», Луначарский приписывает Плеханову ка- кой-то «социал-патриотизм», о чём Георгий Валентинович скорее всего и понятия не имел, иначе где-нибудь хоть что-то похожее, наверное, упомянул бы. Напрасно, однако, потеряете время, нигде в сочинениях Плеханова ничего подобного вы не найдёте. А вот о русском патриотизме в своей книге «Наши разногласия», опубликованной в 1884 г., он говорит много.

Насмотревшись в разных городах Европы на революционеров из России, Плеханов пророчески писал, что если этой кучке революционеров удастся захватить власть в России, им придётся вводить социализм в порядке издания соответствующих декретов, после чего «совершившаяся революция может привести в политическому уродству, вроде древней китайской или перувианской империи, т.е. к обновлённому царскому деспотизму на коммунистической подкладке», так как декреты повлекут за собой насильственное разрушение веками сложившегося жизненною уклада русского народа, и его ответную реакцию начнёт обуздывать свирепый деспотизм. Поэтому, прекрасно зная свою Родину и желая предотвратить неизбежную кровавую бойню и разорение страны, Плеханов считал, что исконно русская община должна послужить «исходным пунктом для организации всех сторон экономической жизни народа на социалистических началах». Однако никаким «аграрником» при этом он никогда не был, будущее России, как и В. И. Ленин, связывал с ведущей ролью её растущего рабочего класса. Но пока она оставалась страной преимущественно крестьянской, Георгий Валентинович видел чрезвычайную опасность в том, если её станут переделывать на социалистический лад революционеры, знающие русскую жизнь лишь в теории и не принимающие во внимание русский патриотизм. О последнем Плеханов предупреждал особенно, но совсем не потому, что сам был коренной русак и свой народ ставил выше других. Российская империя веками держалась собственно на России и за счёт России, русский мужик нигде не вёл себя так, как англичанин в Индии или голландец в Индонезии. При этом по своей численности русские всегда составляли в Российской империи подавляющее большинство, никого, однако, не подавляя.

В силу объективных исторических причин, о которых современный славянин вряд ли подозревает так же, как о своём прадавнем кровном родстве с браминами далёкой Индии или таджиками Средней Азии, он не может по самой своей природе быть угнетателем других народов и, с другой стороны, по тем же причинам не может долго терпеть притеснения ни от кого, кроме как со стороны своих же славян.

Иное дело, если в его жизнь вторгается со своим уставом монгол или немец. Горе тогда и немцу, и монголу. Все свои внутренние свары славянин тогда забудет и либо костьми ляжет, либо проявит подобные подвигам Пересвета и Осляби чудеса отваги, пока непрошенных гостей не изгонит. Славянину не нужна никакая выгода, если она не согласуется с его пониманием добра и меняет порядок в его доме. А дом для славянина в таких случаях не «мой дом – моя крепость», а прежде всего Отечество.

К сожалению, у нас теперь редко кто знает хотя бы некоторые главные особенности древнейшего слов'янского мировоззрения, а в нём-то и вся суть, и оно неистребимо, ибо неистребимо то, что закодировано в человеческих генах, жизнь которых измеряется тысячелетиями. Даже если ты и не даёшь себе отчёта в своих непроизвольных поступках или чувствах – они не случайны, в них есть свои изначальные истоки и своё причинно обусловленное развитие.

Я не знаю, задумывался над этим Александр Сергеевич Пушкин или нет, но в порыве вдохновения психологический портрет славянской души он создал очень верный. В этом стихотворении нет никаких теоретических рассуждений, но по своему философскому смыслу оно точно передаёт как бы сгусток именно того, идущего из глубины веков слов'янского мировоззрения.

О чём шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? Вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага -

И ненавидите вы нас...

..................................................

От потрясённого Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в России,

Среди нечуждых им гробов.

Плеханов, судя по всему, это понимал. Потому и заклинал, совершая в России социальную революцию, не посягать на русский патриотизм. Но Луначарский, став после Октябрьской революции наркомом просвещения, начал как раз с этого, с искоренения русского патриотизма. Ницше учил, что для достижения социал-элитарных идеалов прежде всего нужно «очистить память людей от исторического хлама традиций и всевозможных примеров из прошлого, побуждающих к подражательству и вызывающих гордость, связанную с эфемерным понятием, которое обыкновенно выражают словом «отечество». Что же касается народных масс тех или иных стран, то их назначение Ницше определял одной краткой, но ёмкой фразой: «Свинья должна знать своё корыто». Ну, а Ницше, как мы помним, для Луначарского был «авторитетным и талантливым мыслителем». Не удивительно поэтому, что в своей лекции «О преподавании истории в коммунистической школе», которая в действительности преследовала куда более широкие цепи, он настойчиво внушал учителям:

«В школе с подходом методически-историческим тоже была своя тенденция. Вы знаете, что идея революции постоянно противопоставляется идее эволюции. Самое это противопоставление совершенно нелепо, ибо как можно отрицать тот факт, что в природе имеют место катастрофы? В июле прошлого года мы присутствовали при гигантской катастрофе – горела в течение 12 дней звезда первой величины, которая потом погасла. Это был, конечно, необъятный мировой пожар. Так что научная теория эволюции нисколько катастроф не отрицает. Взрывают динамит, а он в одну секунду разносит громадные скалы. Это не противоречит законам природы, это только значит, что сила потенциальная, сила скрытая, мгновенно превращается в силу действующую. Эти силы были в скрытой форме, имелось предрасположение к тому процессу, который потом выразился во взрыве. Но, тем не менее, эволюционная тенденция, отрицающая революционный принцип, так постоянна, так прочна, что на недавнем совещании с профессорами по вопросу о реформе высшей школы господа учёные даже в этом 1918 году щеголяли перед нами заявлениями о том, что они, как учёные геологи и биологи, не могут согласиться на слишком революционную реформу.

Всё в природе, согласно этой теории, происходит путём медлительного процесса; это свойственно-де и истории. Никто больше, чем историки, не старался закреплять это антитворческое представление о непременной медлительности и постепенности общественного развития... Но помимо этого история в старой школе преследовала и другие определённые цели, из которых можно выделить две главные. Прежде всего, это было обучение любви к родине, любви к отечеству. И в настоящее время ещё Всероссийский союз учителей на последнем своём съезде, идя по стопам учителей буржуазной Западной Европы, стал говорить о том, что необходимо придать изучению истории национальный характер и воспитывать в учениках «здоровую любовь к родине.

Я не знаю, что разумеется под здоровой любовью к родине...»

Нетрудно себе представить, каково было учителям, не говоря уже о профессорах, слушать такие речи из уст наркома, от которого теперь зависела судьба и науки, и всей культуры, и всего образования. И каково было, спустя пять лет, то есть в 1923 году, прочитать примечание к очередному переизданию этой лекции, сделанное рукою Луначарского:

«Вопросы преподавания истории были позднее разработаны Институтом гуманитарных наук при Наркомпросе под руководством ТАКОГО МАСТЕРА, КАК М. Н. ПОКРОВСКИЙ (выделено мною – А. И.). Всё же я думаю, что предлагаемая лекция может оказаться и сейчас полезной.»

Воистину неразумного не научишь. Отсюда, наверное, и столь изумляющая самоуверенность. Здесь ведь не только с лобовой прямолинейностью сформулирована задача, но и полное саморазоблачение вместе с публичной демонстрацией своего невежества и абсолютного непонимания тех, кому твоё сочинение адресовано. Как своеобразный Журден в «Мещанине во дворянстве» Мольера, хотя, конечно, Журден зловещий.

Но легче всего свалить всю вину на отдельно взятого человека, как у нас теперь во всех пережитых страною послереволюционных несчастьях обвиняют Сталина, не желая действительно объективно разобраться в причинах этого феномена, а то и намеренно скрывая их, ибо сразу обнаружится, что Сталин – лишь выученик и плод той тесно спаянной касты сребро-властолюбцев, которая со времён библейского Йосифа всегда ставила своей конечной целью господство над всем миром, не брезгуя для этого никакими средствами, но, непременно создавая для своего прикрытия тех или иных кумиров, обязательно невежественных и столь же обязательно падких на лесть, а потому, имея за плечами всего какую-то с горем пополам законченную семинарию, готовые поверить, что они рождены гениями и даже «корифеями всех наук», не имея при этом и смутного представления о том, что такое вообще наука.