Пьяная Россия
Шрифт:
Но особенно сильно Коленька боялся смерти. В детстве старая бабка читала ему библию. Почти ничего из нее он не понял. Вот только запомнил, как Бог испытывал одного мужика и тот потащил на жертвенник собственного сына. И уже занес над ним нож да только Бог его остановил… Коленька из всего этого понял одно: Бог жесток, раз так испытывает людей… Но еще больше его испугала геенна огненная. Старая бабка как-то показала ему стену в церкви, прямо у входных дверей. Он увидел красных чертей и грешников в котлах. В кровавом зареве обреченно вздымали руки к далекому небу несчастные осужденные. Коленька надолго запомнил слова бабки о зле, которое не должен творить и тогда, может быть, он не в геенну огненную упадет, а попадет все-таки на небеса, в рай, где светлые ангелы поют славу жестокому Богу…
Жил Коленька вместе с братом в одной квартире. Серега был женат и жена его, полная добрая баба, любившая Коленьку, как брата, внезапно схватилась за сердце и рухнула на пол. Через короткое время приехала «скорая помощь», увезла ее в больницу, но потом Серега сопровождавший жену, вернулся домой и сказал встревоженному Коленьке, что жена умерла. Коленька взвизгнул, картины из детства сразу же пронеслись перед его мысленным взором, заскакали вокруг него радостные черти и он, подскочив, ринулся в двери, вон, на улицу. Черти еще гнались за ним какое-то время, но после вынуждены были отстать, наверное, вернулись за женой Сереги. Коленька всхлипывал, шатался, присаживался куда-нибудь, тяжело дыша и снова подскакивал, мчался вперед, боясь, что черти вернутся и утащат его в геенну. Таким мы нашли его в начале рассказа. И мрачный горюющий о своей беде брат нашел в себе силы отыскать безумного родственника, потому как он был человечен. Нет, Серега не страдал повышенной чувствительностью, не сыпал словами о прекрасном направо и налево, не призывал подавать милостыню страждущим и нищим, как это делает большинство христиан. Он просто знал, что брат у него маленько не от мира сего и знал, что Коленька без него погибнет. Обладая прямой и чистой душой, он спокойно выдерживал недоумения по поводу возни с братом, которые ему, нет-нет, да и высказывали соседи и знакомые… Работяги с завода его понимали и поддерживали, не делом, так словом. На заводах, где руки в мозолях и трудно, нет места шушере. А только так Серега и обзывал всех тех, кто советовал сдать брата в интернат для умалишенных.
Серега любил выпить. Он пил всегда и неизменно рюмку водки за ужином, после смены. И никто в доме, кроме него не смел тронуть водку ни под каким предлогом. Только в выходной доставалось красное вино для Коленьки, и ему дозволялась маленькая рюмочка, с которой он мгновенно пьянел и уже ничего не боялся. Но бывало, он улучал момент, выкрадывал драгоценную бутылку и наливал себе сам, выпивал торопливо, а потом остаток дня мучился совестью. И доведенный до отчаяния, будил посреди ночи Серегу, винился, стоя на коленях, плача возле его кровати. Жена Сереги просыпалась, спускала полные ноги на пол и ступала в широкой простой сорочке к Коленьке. А когда она обнимала его за голову, Коленка переставал плакать, тихонечко засыпал, съезжая на мягкий ковер, ему казалось тогда, что это его обнимает мама. Она тоже была очень доброй и очень полной женщиной. Серега вставал, брал легкое измученное страхами тело Коленьки на руки и относил к нему в комнату, в кровать. Здесь, он смотрел некоторое время на брата, тяжело вздыхая, шел в кухню, прятать куда-нибудь бутылку с вином, чтобы избавить Коленьку от искушения снова выпить. Так они жили, пока не умерла жена Сереги. Бог не дал им детей. И у Сереги остался только Коленька.
После похорон, на которые Серега брата не взял, был накрыт поминальный стол. И Коленька тут присутствовал. Он очень нервничал, беспрестанно кусал ногти и оглядывался по сторонам, словно ожидая, что из-за шкафа или из-под кровати выскочит черт.
Гости тихо беседовали, чинно кушали и только Серега изредка мрачно вглядывался в брата, стараясь понять, что от него следует ожидать. Он совершенно не представлял себе, как справиться теперь с братом, помощь жены была просто бесценна. Ему самому впору было вздрагивать и трястись от страха перед ужасом грядущих лет возни с безумцем.
После поминального обеда Коленька занялся посудой. Тщательно перемыл тарелки, подмел и вымыл пол. Устал, посидел, вскочил и побежал в ванну стирать. Белье, еще замоченное женой Сереги, так и мокло в тазу. Серега только молча ходил за братом. Коленька по дому никогда ничего не делал, а тут такое…
А ночью Коленька рисовал. Краски казались ему живыми и очень капризными. Одни не желали, чтобы он макал в них кисть, и метались по палитре. Другие делались невидимыми и их приходилось уговаривать шепотом, чтобы не разбудить брата, проявиться. Третьи просто не желали даваться в руки, ускользая и требуя скрипучими противными голосами, чтобы он оставил их в покое. К утру, Коленька закончил картину. И вставший в дверях Серега обомлел, увидев на сыром еще холсте жену в белой ночной сорочке стоявшей босиком на голубых облаках. Коленька, уронив руки, плакал навзрыд и бессвязно бормотал, что такую добрую женщину никак не могут выкинуть в геенну. И Сереге ничего не оставалось делать, как тяжело вздохнув, подойти, обнять за голову плачущего брата, как раньше обнимала жена и Коленька после непривычной ласки, Серега никогда не нежничал с ним, сразу же заснул. Лежа в мягкой кровати, куда, конечно же, был перенесен сильными руками своего надежного брата, он улыбался сквозь слезы, ему снилась жена Сереги. Она стояла на облаках и махала оттуда рукой, мол, все хорошо, не плачь, родной, все хорошо…
Двойники
В Ростове Великом Веронику все устраивало. Спокойный городок, неторопливые практичные люди. Устроилась работать по специальности, бухгалтером. Сын пошел в гимназию. И дом, а главное, конечно же, дом оказался на редкость ухоженным, добротным, даже ремонта не потребовалось делать. Рядом с домом раскинулся чей-то яблоневый сад, и из-за забора выглядывала красная крыша, там кипела жизнь и сквозь щель в заборе Вероника углядела маленький синий трактор во дворе, груженную сеном телегу и крутобокого мерина, тяжело вздыхающего, как видно, о своей нелегкой судьбе. Больше ничего не было видно, но и так ей стало понятно, что соседи – люди хозяйственные, вон все, как ухоженно и чисто у них.
Она открыла двери своего дома, надо было прибраться, помыть многое, еще вот и окна… Дом ей продали вместе с мебелью. Красивые резные шкафы и столы, несомненно ручной работы она рассматривала с удивлением, такая мебель была бесценна, стоила дорого, а Веронике ее отдали практически бесплатно. В одной из комнат она нашла фотопортрет молодой женщины невероятно похожей на саму Веронику. Женщина эта стояла, опираясь на руку очень интересного мужчины. Несколько минут Вероника растерянно рассматривала своего двойника, потерла лоб, встряхнула головой, избавляясь от наваждения. Надо было приниматься за дела, съездить в магазин за постельным бельем и занавесками, в общем, дел до вечера делать, не переделать.
К полудню она настолько устала, что прилегла на диван в гостиной, незаметно для себя заснула. Проснулась от звонка, настойчивого звонка в двери… Пошла открывать. На пороге стоял тот самый, интересный мужчина, только значительно постаревший и немного пьяный, но все-таки точно такой же, какой на фотографии. Он пробормотал что-то о соседях и неопределенно махнул рукой в сторону дома с красной крышей, синим трактором и мерином, вздыхающим о своей судьбе, а сам изумленно, как-то сразу протрезвев, смотрел на нее, потом бросился, обнял и будто, внезапно, обезумев, принялся осыпать ее лицо поцелуями. У нее закружилась голова. Ведь она была уже лет как десять совершенно одна, после жизни с мужем-психопатом и алкашем не больно-то и хотелось даже простой интрижки. А тут такой человек, понравившийся отчего-то сразу, правда, немного выпивший, но это ничего… Он схватил ее на руки, понес к дивану, где она только что лежала, сел, посадил ее к себе на колени и нежно обнимая, принялся плакать. Жаловался, думал, она погибла, утонула в семьдесят девятом году на прогулочном теплоходике, тогда много людей пропало без вести в штормовых волнах Черного моря близ города Сочи. Он очень горевал, даже работу бросил и дом, ушел послушником в Загорский монастырь, правда монастырь нисколько не помог, только усугубил его горе, не умеет монашество лечить душевные раны. Он говорил и говорил, а Вероника недоумевала, как же ей прервать эту череду слов? Наконец, она сказала, мягко высвобождаясь из его объятий, все-таки опомнившись и взяв себя в руки, нельзя же так с первым встречным… сказала, что ей надо в магазин купить продукты и белье, сын скоро вернется из школы. Он остолбенел, потом спросил, сколько лет сыну, когда родился, как зовут? И оказалось, что да он знал, должен был родиться ребенок в восьмидесятом году, в мае-месяце, что хотели назвать малыша Никитой, имя больно хорошее, нравилось им обоим. Вероника недоумевала, ее сына, действительно так и звали. И, чтобы все-таки как-то поставить точку в этом недоразумении, она принесла паспорт. А он взял и, не открывая, сказал, что она Вероника Петушкова родилась 9 марта 1962 года в Ростове Великом и выросла здесь, в этом же доме на попечении старой тетушки, которая уже умерла, завещав дом каким-то дальним-дальним родственникам…
«А они», – подумала Вероника, – «мне этот дом и продали через посредников и даже в глаза меня не видывали».
Он открыл паспорт и вслух прочитал дату рождения, она совпадала с названной им датой 9 марта 1962 года, и уже удивленно прочитал место рождения – Ярославль. Вопросительно посмотрел на Веронику, фамилия была другая – Стеблева. Просмотрел печать о разводе, была замужем, рассуждал он вслух, стало быть, фамилию сменила. Вероника пожала плечами, объяснила, что он ошибается, она не та, за которую он ее принял, мало ли похожих людей. Он немедленно вскочил и заявил, что, если она это не она, стало быть, у нее на спине нет родинок, составляющих в целом треугольник. Такой знак у нее был, Вероника остолбенела, уже чувствуя, что сходит с ума. Он кинулся к ней, быстро задрал на спине рубашку и издал победный вопль, увидев родинки. И еще, закричал он, есть один знак. В раннем детстве она умудрилась опрокинуть на себя чашку с горячим чаем и с тех пор у нее на груди, у самой шеи, между ключицами едва заметный, но все же различимый шрам. Вероника схватилась за ворот рубашки, не давая ему расстегнуть пуговицы, после недолгой борьбы он одолел, издал победный вопль, потому что такой шрам у нее был. Она обожглась в два года чаем, еще вспоминалась дичайшая боль и поликлиника со строгой врачихой. После, она еще долго боялась людей в белых халатах, связав воедино, и боль от ожога, и боль от прикосновений врачихи.
Растерянная, стояла она перед ним и мучительно соображала, что же все это значит?
Между тем, он очень обрадовался такому подарку судьбы. Развил бурную деятельность. Помчался заводить машину, чтобы отвезти Веронику по магазинам, но в это время из школы заявился сынок. В синей курточке, школьных форменных брючках, в теплых ботиночках, он стоял перед Вероникой, поникнув головой, получил двойку, но тут:
– Никитушка, сынок!
Незнакомый мужик подхватил девятилетнего Никиту, закружил. Мальчишка смотрел растопыренными глазами. Чего это? Чужой дядька, между тем, искренно радовался, а мать молчала, только глядела растерянно.
– А я ведь папка твой. Я! – радостно добавил он.
– А кличут-то тебя, как? – деловито осведомился Никита.
– Станислав. Стало быть, ты Никита Станиславович, а фамилия твоя будет Цветков…
Долго ли, коротко ли складывался наш почти фантастический рассказ, но хочу сказать дорогому читателю, что поженились-таки Станислав и Вероника. И зажили не в пример другим, весьма счастливо. Родили детей и у Никиты появились два брата-близнеца, Артем и Данилка. Историю своего знакомства молодожены часто переживают снова и снова, и одно только, и есть скорбного в их воспоминаниях – это без вести пропавшая в штормовых волнах Черного моря Вероника Петушкова, на которую, до замирания сердца так оказалась похожа Вероника Стеблева.