Пятая четверть
Шрифт:
— В уху — распорядился Гошка. — А то я со вчерашнего вечера не ел.
Леонид вытащил нож.
А через полчаса уха уже докипала. От ее волшебных укропно-проперченных паров голодные ребята впали в какое-то обморочное состояние. Не хотелось ни говорить, ни двигаться, — просто бы сидеть и, бездумно выпучив глаза, ждать. Но жрала мошка. Ветерок, тянувший с Ангары, повернулся, и стоянка очутилась в затишье. Гнус и навалился. Не спасало никакое обхлестывание. Мошка лезла в ноздри, в уши, в глотку, копошилась в штанах, за шиворотом, даже, казалось, под кожей. Гошка, кружась и приплясывая, развел второй костер, закидал его сырыми тальниковыми ветками, и они оба с Антоном, чуть не сгорая живьем, то и дело прятались в густом горьком дыму.
Леонид, страдавший без видимой суеты, снял, наконец, уху, и рыбаки, устроившись между двух костров и слезно щурясь, принялись взахлеб есть, прямо с мошкой, которая так и сыпалась в котелок.
С верховья, от плотины, доносились глухие удары, вой крановых сирен. В самом острове ощущалось какое-то напряжение, точно он весь сжался, терпя некую боль, а вода хлюпала успокоительно, освежая его горячее тело.
Ветер изменился опять, мошку рассеяло, и уху доедали вольно, не спеша обсасывая рыбьи хребты и сыто отдуваясь. Закопченная физиономия Салабона вспотела. Охнув, он повалился на спину, перекатился на живот и на четвереньках пополз к реке. По уши окунувшись в воду, Гошка стал пить.
За стремниной наискосок, метрах в двухстах, лежал низкий остров с огромными ворохами песка или гравия.
Чем-то вулканическим, древним повеяло вдруг от них на Антона, таким, с чего начиналась жизнь на Земле или чем она может закончиться, если человек оплошает…
— Лень, — заговорил Антон, — а вот есть гипотеза, что на Земле уже была однажды цивилизация. Сильная!.. Она все развивалась, развивалась, а потом стало некуда развиваться. Ну, все уже… И она уничтожила сама себя. Вдребезги!.. И пошел по планете-матушке, как ты говоришь, песок могильный мести… И только потом опять появились разные амебы, панцирные рыбы, хвощи… Есть такая гипотеза.
— Читывал. Есть… И поскольку гипотеза говорит о конце той цивилизации, а я тебе намекнул на конец этой, то спрашивается: а не движемся ли мы по какому-то жуткому кольцу? Конкретнее, а не второй ли раз мы строим Братскую ГЭС? Так?
— Ага, так! — поддакнул Антон, обрадовавшись четкости мысли, которая ему все не давалась.
— Ну, а что ты сам думаешь?
— Думаю, что да, двигаемся по кольцу.
— А я думаю, что все это чепуха!
Если бы Леонид глянул в этот момент на брата, то увидел бы, как дрогнули его искусанные до крови веки и какая мягкая хитрость вспыхнула в его взгляде. Да, Антон хитрил. Он и сам считал чепухой прошлое крушение мира. Из всего прочитанного — а Антон любил читать о таких вещах — он крепко уяснил одно: история Земли неповторима. Вымерли архиоптериксы — конец. Вымерли мамонты — конец. Вымерли тысячи других существ — с концом. Не стало условий для их жизни — вымерли. А люди живут — для них есть условия. А уничтожь они себя — и все, прощайте, люди, для их возрождения условий уже не будет, хоть лоб расколи. За прошлое Антон был спокоен, а вот за будущее… Он чувствовал, что все сложится хорошо, но искал еще и доводы, поэтому и заспорил, чтобы найти их в словах брата.
— Что за шум, а драки нет? — спросил Гошка, подходя с охапкой хвороста.
Он оживил угасающие костры.
— Да вот твой Тамтам вдруг вспомнил, что однажды уже был на белом свете, миллиарды лет назад. Потом помер, а сейчас вот снова здравствует.
— Ага?
— Почти, — улыбаясь, ответил Антон.
— Послушайте. — Леонид чуть выждал.
Мне кажется, что я воскрес. Я жил. Я звался Геркулес. Три тысячи пудов я весил. С корнями вырывал я лес, Рукой тянулся до небес. Садясь, ломал я спинки кресел. И умер я… И вот воскрес; Нормальный рост, нормальный вес — Я стал, как все. Я бодр, я весел. Я не ломаю спинки кресел… И все-таки я Геркулес.Как? Я думаю, нужные стихи.
— Стихи толковые, — согласился Антон. — Только я не об этом.
— А я об этом и о том. Люди не допустят, чтобы Земля, как гроб, летала вокруг Солнца. Она же еще ребенок, и сейчас у нее какой-то коклюш — кашляет, температурит. Кто в детства не болел? Поправится. Поможем поправиться… Так что, братцы, полно, к обезьянам возврата нет.
Глава восемнадцатая, в котором Тамтам испытывает свою смелость
Едва отъехав от плотины, Зорины «поймали» гвоздь и домой добрались на одном колесе, вынув из второго камеру и набив его молодыми ветками. Усталых и насквозь пропыленных, их встретила у ворот Тома с Саней на руках. Разглядывая братьев, она посмеивалась и шептала в лицо сынишке, мол, посмотри, какой у тебя страшный папа и какой смешной дядя. Леонид, с рюкзаком за спиной и с камерой через плечо, походил на солдата со скаткой, а Антон, в серой пыльной маске со светлыми обводами вокруг глаз, — на загримированного мима.
— А мы тайменя поймали, вот такого! — Антон на миг бросил руль и размахнул руки.
— Молодцы! Пирог печь будем!
— И жарить. Гошка говорит, что зажаренный таймень — объеденье!
Леонид, опаздывая на работу, принялся торопливо заклеивать камеру, поручив Антону выпотрошить колесо. Антон снял его, укатил вниз, к водопроводу, разбортовал с трудом и принялся устало выдирать из покрышки ветки, мокрые и теплые, со сбитой листвой и содранной корой, остро пахнувшие прелью и даже гнилью, словно месяц квасились там. Изжеванные листья превратились в зеленую кашу. Антон пустил в покрышку воду и пучком травы стал шоркать липкую и скользкую от зелени изнанку.
Бежать к «Птериксу» было поздно — Салабон, наверное, ужа на полигоне, а без него там делать нечего, да и при нем-то Антон почти бездельничал. По сути, все было готово, даже винты, которые следовало лишь скрепить между собой и насадить на вал. Но Гошка почему-то оттягивал эту решающую операцию и все находил мелкие просчеты и упущения и сам исправлял их. Разумеется, всякие исправления к лучшему, потому что вертолет не телега, где можно кое-как обойтись, тут важно все… Но хотелось скорее летать… Летать!.. Этого слова Антон не произносил вслух — вроде смелости не хватало, как будто сказать это означало уже и взлететь…
Хоть Антон и раньше не замечал за собой особой смелости, но сейчас, рядом с Гошкой, это так резко почувствовалось, что Антон забеспокоился, еще не думая о себе плохо, но уже готовый к этому. «Во мне чего-то нет, — размышлял он, вытирая покрышку. — Чего-то такого… Может быть, хулиганской жилки?..» И сразу вспомнился бывший одноклассник Севка Нагуманов, у которого не просто была хулиганская жилка, но у которого ничего больше не было, кроме хулиганства, который был весь пронизан этими жилами. Они не давали ему житья и привели к тому, что еще в пятом классе его вытурили из школы после очередного номера — он перерезал электропроводку и сорвал занятие второй смены. «Но ведь у меня есть эта жилка, — уверял себя Антон. — Когда была та трудная контрольная работа по арифметике и по классу прополз шепоток «не сдавать тетради», — я ведь не сдал, хоть и решил все. Конечно, это не ахти какое хулиганство, но все же. Не всем же перерезать провода». И еще Антон вспомнил случай, когда ему выпал жребий расстричь сетку с рыбой на форточке у тети Зины с первого этажа, которая, экономя зимой электроэнергию, не включала холодильник, а совала продукты между рам и вывешивала наружу, портя весь вид дома. Он ведь не отказался и расстриг. Рыба вывалилась в снег. Не известно, подобрала ли ее хозяйка, но больше она ничего не вывешивала… Значит, есть же в нем зародыш смелости.
— Где Антон? — послышалось от ворот, и тотчас из-за угла дома выскочил Салабон в своей мазутной робе и в сапогах. Он поздоровался с Томой и, увидев Антона, поспешил к нему, возбужденный и вспотевший, с видом затравленного зверя, который, наконец, нашел дыру для спасения.
«Ну, сейчас он даст мне!.. Почему, скажет, не пришел? — мелькнуло в голове и, опережая выпад, Антон заговорил:
— Гошк, извини, но мы только что приехали, камеру проткнули, видишь — чиним.