Чтение онлайн

— Ну, Антон, что же делать? — спросила Тома. — Как быть с ключом?

— Дай мне, пожалуйста, кусок хлеба.

Слова Антона прозвучали так, словно он, будучи магом и волшебником, намеривался тут же показать непросвещенной публике, как кусок хлеба превращается в ключ.

Тома переспросила:

— Хлеба?

— Пожую дорогой. Пойду за ключом.

— Ага, пойдешь — вон как темно, — сказала Света.

— Вот потому и пойду, что темно, — сухо отчеканил Антон. — Было светло — и сама бы побежала.

Антон заскочил в кладовку, вдел в штаны ремень, накинул куртку, взял фонарик и вернулся. Молча сунув хлеб в карман, он включил фонарик и, наступая на желтый круг, пошел. У ворот он приостановился, спросил, сколько времени в его распоряжении, и, сказав, что успеет, пропал за забором.

Дома внизу, железнодорожная насыпь, тайга за ней — все уже не различалось, все слилось в один черный сплав, где нерастворимыми кристаллами блестели окна.

«Черт ее дернул оставить там ключ», — сбегая к насыпи и уже чувствуя подступающий холодок страха, выругался про себя Антон и тут же подумал, что, наверное, и Леонид так же чертыхался, шагая по грязи той дождливой ночью после аварии на полигон. Что ж, теперь его черед по праву старшего и сильного. Утренней ссорой с братом, рыбалкой, усталостью, новым посланием мосье Монгольфье, разговором с Томой, готовностью драться, «полетом» на катушке, сном и, наконец, последним открытием — всем нынешним днем, а может быть, и не только нынешним, Антон словно подготавливался к чему-то необычному, точно к подвигу. И вот это необычное явилось. Пусть не подвиг, но не окажется ли это самым значительным из того, что он сделал до сих пор в жизни? А собственно, чего бояться? Ни тебе диких зверей, ни тебе разбойников. Всего лишь темнота. Но почему так боязно? Почему на кладбище, где тоже нет ни зверей, ни грабителей, люди страшатся ходить ночью?.. Передернув плечами при этой так некстати пришедшей мысли, Антон не смог уже избавиться от нее и против воли тут же вспомнил историю про человека, который на спор отправился в полночь на кладбище с молотком и гвоздем в руках, чтобы в доказательство своего пребывания там прибить к кресту носовой платок. Он все это исполнил, но в спешке и в страхе вместе с платком прибил полу пиджака, так что когда повернулся и хотел уйти, его сзади дернуло, и он умер от разрыва сердца, считая, что в него вцепился мертвец.

«Хорошо, что мне не надо ничего приколачивать, — с облегчением подумал Антон. — Взять ключ — и назад! И никаких мертвецов…» И тотчас новые россказни, одни жутче других, наперебой, обрадованно полезли в голову. Антон не сопротивлялся, успокаивая себя тем, что чем больше страхов ему намерещится здесь, на насыпи, тем меньше их останется на лес, где не будет даже вот этих развешанных вдоль железной дороги святящихся окон, где, собственно, и начинается самая жуть.

Антон достал хлеб, оказавшийся бутербродом с маслом, и стал есть, спокойно топая по шпалам и время от времени бросая луч фонаря направо, чтобы не миновать «Козу отпущения».

У сосны он остановился и оглянулся на поселок. Полаивали вразброд собаки, трещала бензопила, кто-то колотил молотком по железной крыше, с дороги доносился слабый шум машин — родные, драгоценные звуки жизни… Антон, пересиливая себя, несколько торопливо спустился по откосу и, сразу отрезанный насыпью от людского мира, углубился в лес.

Антон уверял себя, что бояться нечего и что он не будет бояться, но все равно ожидал мгновенного погружения в страх, как в воду, едва вступит в сырую темень тайги. Но страх точно на насыпи остался. Была лишь какая-то напряженность, хотелось вдруг резко обернуться и ослепить фонариком кого-то невидимого, хищно следующего по пятам. Но эта же напряженность придавала движениям Антона точность и быстроту — он почти скользнул, по-звериному ловко и бесшумно.

Может быть, тропа была знакомой, может быть, он уже наступал вот на эту гнилую колодину и проваливался сквозь кору в мерзкую ржавую кашу, может быть, проходил по этому заросшему снизу мхом бревну и подлазил вон под ту упавшую разлапистую сосну — все может быть, но сейчас в маленьком пучке света окружающее выглядело неузнаваемо.

«Главное — выйти к ручью, а там я найду, у нас доска через ручей лежит… Жаль, что Салабон сегодня тут не ночует, а то бы покричать — и все…» — думал Антон, то и дело замирая, прислушиваясь и принюхиваясь — по все усиливающемуся запаху смородины он догадывался, что ручей уже близко.

И вскоре послышалось журчание. Антон, поперхнувшись сбитым дыханием, кинулся вперед, но вдруг запнулся. Фонарик выпал из рук, ударился о дерево, как гигантский светляк, погас и куда-то отскочил. Случись это пораньше, Антон бы пришел в отчаяние, но сейчас рядом было живое существо — ручей, который прямехонько приведет его к «Птериксу», а там есть другой фонарь.

Потоптавшись, пошарив вокруг дерева и ничего не найдя, Антон обломал несколько ближайших кустов для приметы и ощупью пошел на журчание. Ручей оказался метрах в пяти. Бурлил водопадик, Антон сделал два-три жадных глотка, зачем-то умылся и двинулся вниз по ручью. Ручей был тихоней, журчал в редких местах, поэтому, чтобы не потерять его, Антон ступал прямо в воду, петляя между деревьями и расцарапывая лицо о ветки.

Полкилометра разрослось в космическое расстояние. Антону казалось, что наверняка уже кончилась вторая смена, что родители Светы вернулись домой, усталые и голодные, взламывают дверь и лупят девчонку, а она все ждет — вот-вот появится спаситель, а спасителя хоть самого спасай. «А вдруг я мимо прошел? — ужаснулся Антон.

Пять выстрелов один за другим прогремели в тишине леса, и что-то мгновенным шелестом тронуло кусты слева. Антон упал на колени в воду, но тут же понял, что это самопал, вскочил и закричал:

— Гошка! Салабон! Это я!

— Тамтам? — удивленно послышалось в ответ.

— Я это, я!

Метрах в десяти вспыхнул свет, и Антон измученным мотыльком кинулся на него.

Салабон стоял возле «Птерикса» с фонарем в одной руке и с самопалом в другой. Разряженный самопал был все еще направлен на кусты, словно Гошка сомневался, что именно Антон сейчас предстанет перед ним. И когда мокрый по пояс, в прилипших к телу штанах, с поцарапанными щеками — с видом человека одичавшего или бежавшего из плена, — Антон выбрался из кустов и замер, ослепленный, Салабон только присвистнул.

— Откуда?

— Из дому. Да убери фонарь!

Гошка перекинул луч к себе под ноги.

— Сколько времени? — спросил Антон.

— Нет часов.

— Ну примерно?

— Полдвенадцатого.

— Точно?

— Примерно.

— Тогда успею.

— Куда?..

— Полчаса хватит, — точно не слыша вопроса, сказал Антон. Он прошел к вертолету и присел на порог кабины. — Ты же хотел дома ночевать!

— Поэтому ты подвалил? — подозрительно спросил Салабон и опять поднял фонарик.

Антон поднял локоть, загораживаясь.

— Убери.

— Я нарочно крикнул, что буду спать дома, чтобы тот услышал.

— Чудак!

— Я так и думал, что это он пробирается.

— И жахнул?

— Жахнул!

— Дробь прошла левее.

— Если бы ты с фонариком, я бы не промазал.

— С ума сошел. Мог бы окликнуть.

— Я же говорю — не тебя поджидал, а Монгольфье.

— Никакого Монгольфье не существует, — как-то буднично-устало сказал Антон.

— Да?.. Тебе все не существует… А это что? — И Салабон протянул Тамтаму ключ на цветастой вязочке. — Висел на ручке редуктора.

Антон схватил ключ и поднялся.

— За ним-то я и пришел… Закрывай все. Надо торопиться. По дороге объясню… Кстати, нужно быть наблюдательней — этот ключ ты видел сто раз… Без вопросов! Спать будем у нас, а караулить здесь некого.

Слова прозвучали так сухо и строго, что удивленный Салабон вдруг почувствовал, что на этот раз ему следует подчиниться Антону. Осветив «Птерикс» прощальным лучом, они покинули поляну.