Пятьдесят слов дождя
Шрифт:
– Маленькая госпожа!
Нори подпрыгнула и чуть не слетела с насеста. Она уперлась пятками и высунула голову из листьев. Аямэ смотрела на нее снизу вверх.
– Я звала вас, госпожа.
Нори незаметно сунула дневник под блузку.
– Простите, не слышала.
Аямэ нахмурилась.
– Вы забрались слишком высоко. Ваш брат был бы недоволен.
Нори спустилась, умело ориентируясь по впадинам в дереве, куда могли поместиться ее ноги. На этом дереве она провела половину своей жизни; разве что Акире она доверяла больше.
Как только ноги коснулись земли, Нори одарила Аямэ самой широкой улыбкой.
– Мы же ему не скажем?
Аямэ вздохнула.
– Госпожа… мне бы хотелось, чтобы вы так не рисковали.
Когда ты стала обо мне переживать?
– Я буду осторожна, – пообещала Нори. – Что вы хотели, Аямэ?
Служанка помялась.
– Акира-сама просил о вас о встрече.
Нори моргнула.
– Что? Зачем?
Она вздохнула.
– Он не сказал.
Нори вздохнула. Акира никогда не посылал за ней, он просто приходил.
А потому это не предвещало ничего хорошего.
– Почему у вас такой испуганный вид?
Лицо Аямэ было бледным.
– Боюсь, он не в настроении.
За месяц Акира сказал Нори всего три слова. Он даже не потрудился пригласить ее на фестиваль в шестнадцатый день рождения; она поехала одна.
Что-то явно его беспокоило, но Нори слишком боялась спросить, что именно. Очевидно, сейчас она выяснит.
– Где он?
– В кабинете, госпожа.
Нори протянула Аямэ дневник и ушла, не сказав больше ни слова. Если суждено столкнуться с бурей, то нет смысла ее избегать.
Нори скинула туфли и срезала путь через ныне пустующую комнату, в которой когда-то находилось семейное святилище.
Даже сейчас она видела то место, где чуть не умерла.
Слуги заменили циновки, но половицы под ними выцвели. Хотя отбеливатель удалил пятно крови, остался след. Если бы Нори напряглась, то почувствовала бы резкий запах своего страха.
Она все еще чувствовала необузданное отчаяние, спрятанное где-то глубоко под поверхностью. Она никогда ничего не забудет; каждый человек, которого она когда-либо встречала, был выжжен на ее коже, как клеймо. Иногда она смотрела в зеркало и думала, что это чудо – она все еще дышит.
Нори легонько постучала в дверь кабинета и услышала, как смолкли звуки скрипки. Она узнала мелодию. Это была «Аве Мария» Шуберта, одна из первых вещей, которые Акира для нее сыграл. Он часто говорил, что ему она не нравится.
– Да, – отозвался Акира.
Нори вошла в кабинет, закрыла дверь и остановилась в ожидании. Акира оглядел ее с ног до головы и смор-щился.
– Почему ты вечно выглядишь, как будто живешь в лесу?
Ей было нечего возразить. Вся в грязи и листьях, с царапинами на руках и синяками на коленях. На блузке пятно от вина. Волосы в полном беспорядке.
– Гомэн.
– От тебя воняет.
Она вздрогнула.
– Прости.
Акира скрестил руки на груди.
– Нам нужно поговорить.
У нее свело живот. Колени начали подгибаться.
– О чем?
Акира глубоко вздохнул. Если бы она не знала его лучше, то сказала бы, что он собирается с духом.
– Я должен уехать.
Она вздохнула с таким облегчением, что чуть не расплакалась.
– О боже. Ты меня напугал. И все? Куда ты собираешься на этот раз?
Акира отвел глаза.
– В Вену.
– В Австрию?
– Да.
– Надолго?
Главный вопрос. Акира никогда не оставлял ее больше чем на два месяца, предел – на три. За последние два года он совершил всего четыре поездки. Она боялась этого момента, но была готова.
Акира по-прежнему не смотрел на нее.
– Девять месяцев. Может, больше.
Она сложилась, как бумажная кукла. Только его быстрая реакция удержала ее от падения на пол.
– Нори…
– Нет.
– Это…
– Нет.
– Сядь! – повысил голос Акира. – Сядь, пока не упала и не раскроила себе голову.
Мир вращался. К вискам прилила кровь.
– Ты не можешь уехать.
– Нори, просто послушай.
Она упала на пол, схватив брата за воротник так, что он упал вместе с ней, и ему пришлось взглянуть в бледное испуганное лицо.
– Не оставляй меня с ним наедине, – прошептала она слишком тихо, чтобы Акира услышал.
– Что?
Почему ты не видишь, что со мной?
– Не смей уезжать на девять месяцев, сволочь!
Акира ахнул.
– Откуда ты знаешь это слово?
Она толкнула его изо всех своих скудных сил, и он упал на спину. Нити, которые так долго держались, пока ее передавали от одного кукловода к другому, наконец, оборвались.
– Я жила в борделе, я знаю, как ругаться! – вспыхнула Нори. – Я многое знаю, хотя ты ни во что меня не ставишь.
Акира уставился на нее. Она никогда не видела, чтобы брат терял дар речи. Впрочем, продолжалось это недолго. Его лицо потемнело.
– Ничего ты не знаешь! Я получил приглашение от ведущего скрипача Европы. Он хочет меня учить, Нори. Взять меня в ученики. Это вершина моих амбиций. Я должен ехать.
Она сжала кулаки.
– А как же я?
Акира с недоверием на нее покосился. Нори никогда раньше не повышала на него голос.
– Нори…
– А как же я, черт возьми?! – воскликнула она.
Акира встал и отряхнулся.
– А что ты? – холодно спросил он. – У тебя есть слуги, которые позаботятся о каждом твоем желании. Здесь тебя никто не бьет, ни один мужчина не поднимет на тебя руку. Тебя кормят, ты одета в лучшие шелка, у тебя есть подруга – глупая девчонка. Я оставался в этой несчастной стране ради тебя. Через несколько лет я женюсь на какой-нибудь избалованной сучке, только чтобы наш дед не содрал с тебя кожу заживо и не надел как рубашку. Я собираюсь навсегда отказаться от своей музыки, своих путешествий, своих мечтаний о путешествиях по Европе. Я собираюсь взять в свои руки бразды правления нашей проклятой семьей и попытаться создать мир, в котором незаконнорожденных детей не душат во сне. Сейчас я хочу урвать буквально каплю для себя, каких-то жалких девять месяцев, а ты капризничаешь как ребенок.
От злости ее глаза наполнились слезами.
– Это несправедливо.
– Это совершенно справедливо, – поправил Акира. – Ты еще ребенок. И дура. И я не твой отец, потому что, видит бог, уж он-то никогда не стал бы о тебе заботиться.
Нори почувствовала острый укол боли. Она встала на ноги и протянула руки, как будто могла остановить то, что неизбежно должно произойти дальше.
Она еще никогда не видела у Акиры столь жесткого взгляда. В нем не осталось нежности, его запас терпения наконец иссяк.